Облокотилась на поручни и посмотрела вдаль на чёрную воду. Я всегда любила море, обожала бездну. Знай меня мой муж намного лучше, он бы сразу раскусил мою ложь насчёт морской болезни. Я обожала воду и плавала лучше любого пловца перворазрядника.
Кончик сигареты освещал мои пальцы и гладкий блеск обручального кольца. Бутафория, как и вся моя жизнь. Потом, вспоминая эти дни, я буду искренне завидовать сама себе. Я ещё умела чувствовать, у меня были эмоции. Я еще не стала мёртвой внутри.
— Перестань…
Я насторожилась, повернула голову.
— Лёша перестань ты делаешь мне больно…Лёша!
Твою мать… Вот это дерьмо я точно не хочу слышать. Не сейчас, никогда не хочу. Бл***ь они трахаются. Эти звуки…ее стоны, вскрикивания, скрип кровати.
Внутри меня поднималась волна первобытной ярости, дикой неконтролируемой ревности.
— Не надо! Так мне больно! Остановись.
Захотелось взвыть. Ей больно! А мне не больно? Слушать как они там? Не больно? И я МАТЬ ИХ ТАК не имею права ничего сказать, не имею права даже ревновать и ненавидеть потому что меня саму…саму сейчас трахали. Нежно, ласково насиловали мой мозг, который во всю старался абстрагироваться и отключиться от происходящего. Там, в моей каюте, под тяжелы телом моего мужа, пыхтевшего от усилий, старавшегося продлить мою агонию как можно дольше в попытках не оплошать с молоденькой женой, это треклятый мозг таки отключился, а сейчас….Сейчас я впилась руками в поручни и закрыв глаза, закусила губы, чтобы не застонать. Как же все это мерзко. Мне плохо! Я не могу это слышать! И вернуться в каюту не могу, потому что у меня подкашиваются ноги от слабости. Я не выдерживаю все это дерьмо. Я не такая сильная как думала. Я просто маленькая улитка и мне очень…очень плохо.
Она опять стонет…надрывно и глухо, словно кто-то закрыл ей рот ладонью. Жирная сука. Да что она понимает? Я бы отдала все чтобы оказаться на ее месте. Там, под ним. Он во мне, на мне. Его член у меня во рту. Я бы пила его наслаждение, я бы позволила ему драть меня на части, причинять боль и скручивать мое тело. Я бы отдала ему все что он захотел. Хотел бы ударить — пусть, жёстко трахать — пусть. Только бы прикасался.
— …Ле…ша…любимый…я не могу больше…у меня уже все болит…кончай. Не могу больше…Божееее…как глубоко!
Она громко вскрикнула, и я закрыла уши руками, ломая горящую сигарету, обжигая ладонь и даже не замечая этого. Как же я ее ненавидела, как же презирала в эту секунду, если бы могла, то всадила бы ей нож в сердце, выдрала бы глаза ее навыкате.
Я покрылась холодным потом и ноги, словно, вросли в палубу. Меня трясло мелкой дрожью, ладони вспотели. В изнеможении, закрыв глаза, стиснула кулаки.
Дыши…улитка, глубоко. Медленно, вздох за вздохом. Дыши. Они объекты. Все трое. Когда-нибудь все это закончится. Когда-нибудь…все закончится.
Раздались шаги за дверью их каюты, и я шарахнулась в темноту. Кто-то вышел на палубу. Черкнула зажигалка. Я тихо выдохнула, стараясь не шевелится, чтобы меня не заметили.
— Куда ты? — от голоса Оли на зубах появилась оскомина. Ещё никогда, и никто не раздражал меня до боли в груди и невероятного желания убить на месте. Я не знала ревности, а теперь эта ядовитая дрянь текла по моим венам, отравляя горечью ненавистной жалости к самой себе.
— Иди в каюту простудишься. Я покурю и вернусь.
— Прости, я что-то сделала не так да? Леш!
— Оля, все так. Все нормально. Я просто выпил лишнего, устал. Не знаю. Чего ты хочешь, а?
Я закрыла глаза и стиснула челюсти. Почему от звука его голоса мне хочется выть?
— Чтоб тебе было хорошо, — проворковала она.
— Мне и так хорошо. Иди. Здесь холодно.
— Тебе не хорошо ты даже не…
— Не кончил? И что? Я устал. Все, Оль. Давай. Иди спать, скоро приду. Иди, сказал.
— Не понимаю я тебя, Никитин. Не понимаю. То ты ласковый, то ты, как зверь, как ненормальный. С тобой что-то происходит. Я это чувствую и не пойму, что…
— Мляяя, Оль. Ну нахрена эта истерика, а? Вот нафиг мне сейчас эти разборки скажи? Что не так? Я взял тебя с собой, познакомил с отцом, сделал предложение что не так, мать твою, я спрашиваю?
Она всхлипнула, а я криво усмехнулась. Ублюдок. Как он с ней? Я раньше не замечала в нем этой жестокости. Черт возьми, я все больше и больше понимаю, что не просто не изучила объект как следует, я вообще учила что-то другое и точно не про него.
— Вот и я себя спрашиваю, что не так, Лёша? Ты меня не любишь…ты…
— Просто иди спать! Сейчас!
Хлопнула дверь каюты, и я услышала несколько глухих ударов. Никитин, как всегда, выместил злость на стенке.
Раздались шаги, и я вжалась в стену, но спрятаться не могла, поздно, уже через секунду Лёша стоял напротив меня. Злой, как дьявол, с взъерошенными волосами, почерневшими глазами, бледный, как смерть. Посмотрел на меня и сердце ухнуло вниз, перехватило дыхание.
— Понравилось?
Я судорожно сглотнула.