Мне становилось все хуже, а малыш так громко кричал, что, казалось, у меня разрываются барабанные перепонки. Он кричит, а я плачу, пытаясь выдавить из груди хотя бы каплю молока. Заматываю крошки хлеба в материю и даю ему пососать, но это ненадолго, как и теплая вода. Иногда молоко все же прибывало, если мне удавалось поесть и много пить…Но оно было таким жидким, таким водянистым…и появлялось все реже и реже. От отчаяния я рвала на себе волосы, а лихорадка все усиливалась. Я уже не могла встать с постели и скрывала это так долго, как могла, прикрываясь тем, что Вейлин только уснул, и я не хочу его тревожить, если встану он проснется. А спал он теперь все дольше… и мы все знали почему – ребенок голодал. О, Иллин, будь он постарше, я бы отрезала себе руку или ногу и дала ему поесть! Но он слишком мал, он настолько крошечный, что у меня сердце сжималось при взгляде на его личико и на сморщенные кулачки. Я не отходила от него ни на шаг, пока Моран вдруг не увидела, как меня трясет, пока я пытаюсь приложить Вея к груди. Она тронула мой лоб через материю и в ужасе отняла руку.

   - У вас жар! Вы больны! Вот почему нет молока. Малышу нужна кормилица или хотя бы козье молоко, моя деса. Вы погубите и себя, и его своим упрямством. Нам нужно согласится с астраном и ехать в Храм. Потом мы что-то придумаем.

   Я отрицательно качала головой и со слезами пыталась приложить малыша к груди. Он кричал все слабее, а у меня сердце разрывалось от ужаса. Пока мне не стало настолько плохо, что я не смогла даже взять его на руки. Тогда я начала просить их уйти без меня. Идти в Храм или пробираться в Нахадас, а может быть, вернуться в Жанар. Они справятся сами. А я… мы с Вейлином останемся здесь. Мы будем ждать его отца. Моран кричала, что я обезумела, она падала передо мной на колени и умоляла сжалиться над ней, когда я начала её гнать. Она целовала мне ноги и просила позволить ей увезти нас, не принимать жутких решений. Ведь Рейн может и не зайти в эту деревню, он может пройти мимо, а дома просто сжечь. Он может и вовсе обойти Нахадас…И даже если найдет меня, то кто сказал, что валлассарский велиар пощадит беглую дочь Ода Первого. Моран не верила в это… Она слишком хорошо знала дас Даала, чтобы понимать, какая участь ждет нас всех, если Рейн найдет меня. Но меня сжирала лихорадка, и мой рассудок помутился. Я её не слышала, я прижимала к себе Вейлина и кричала, что никуда не уйду. Ближе к ночи я начала бредить. Мне казалось, что я с Веем иду по тому самому полю с красными цветами навстречу восходу, а там…там нас ждет Анис и мама. Они тянут к нам руки и зовут нас все громче и громче, а я улыбаюсь, прижимая сына к себе, и кричу им, что скоро мы встретимся, но я жду Рейна…а потом…потом мы с Вейлином обязательно придем к ним. С того момента я почти ничего не помнила, а Моран приняла решение за меня. Она собрала наши вещи, дождалась астрана и сказала, что мы готовы ехать в Храм. Пусть везет нас. Может быть…прими я сама это решение раньше…

   В дороге я иногда приходила в себя от крика малыша, прижимала его сильнее к себе и погружалась в беспамятство, когда он стихал. Я молила Иллина пощадить нас, не забирать моего сына, а дать нам еще один шанс. Маленький, ничтожный шанс все исправить. Я слышала, как Моран в тревоге говорила, что, возможно, у меня начинается сыпь, и это первые признаки заболевания. Меня нужно быстрее показать лекарю, но сделать это можно только в Храме, где будут знать, кто я и как правильно прикасаться к ниаде.

   Когда я снова пришла в себя, то увидела резные потолки с пятилистниками и услышала тихие перешептывания рядом. Увидев Даната, я, кажется, закричала, а его лицо перекосилось то ли от того, насколько я была ужасна в своей болезни, то ли от известия о ребенке. Он отдал приказ нести меня в пристройку для слуг и немедленно звать лекаря.

   Дальше все слилось для меня в какой-то нескончаемый кошмар, в котором я видела своих мертвых воинов и баордов, пожирающих их плоть, а потом за мной гнались тени. Стремительно расползаясь по снегу чудовищной паутиной, они обматывали меня в свой ледяной кокон, обвивались вокруг горла и отнимали у меня сына. Он кричал, пока они выдирали его из моих рук, и я истошно выла и держала его что есть силы, прижимала младенца к груди и просила не забирать, не трогать моего малыша. А потом стало так пусто…я больше не чувствовала его тепла на своем теле, не слышала хрупкого дыхания, сердцебиения и его плача.

   Стояла посреди голой обледенелой пустыни и понимала, что осталась совсем одна. Никем не принятая, никем не прощенная. Проклятая. Мое белое траурное платье испачкано кровью, она стекает с моих волос и рук прямо в снег. Я стою по колено в окровавленном снегу и зову своего мальчика, но его нигде нет. Где-то вдалеке надтреснуто смеется старуха Сивар. Я ее не вижу, но слышу ее хриплый голос.

   «Выть от боли станешь проклятая и никем не прощенная. Проклятой станешшшшььь…проклятой…помниии»…

   Я открыла глаза и в расплывчатом тумане увидела лицо Моран, залитое слезами. Она всхлипнула и прижала мою руку к своей груди.