- Молитесь, астран, вы сейчас видите одно из чудес природы – появление человека на свет.

   А мне хотелось, чтобы они меня убили. От боли все померкло перед глазами. Мне казалось, она длится бесконечно, и я горю в аду. В самом пекле. За все свои грехи.

   - Давайте, деса Одейя, еще немножко совсем.

   Но я ее почти не слышала, я смотрела на астрана с факелом в руках… и вдруг поняла, кого он мне так сильно напоминает. Аниса. Он похож на моего любимого Аниса. Наверное, я умираю, и он пришел за мной, чтобы облегчить мои страдания. Последняя волна боли была настолько оглушительной, что я выгнулась и закричала так громко, что, кажется, эхо этого вопля еще долго звучало где-то в воздухе.

   Я хватала астрана за руку и видела, как он морщится от боли, потому что обжигаю, но не выпускает моей руки. Что-то говорит мне, а я обливаюсь холодным потом и улыбаюсь сквозь слезы боли. Дааа. Он похож на моего Аниса. Так похож. Разве люди бывают настолько похожи?

   - Что-то не так, - шепчет Моран,- долго. Слишком долго.

   Я не знаю, о чем она…ведь боль прошла. А потом с ужасом начинаю понимать… что я не слышу того, что должна была сейчас услышать – я не слышу крик младенца. Превозмогая слабость, поднимаюсь на локтях, чтобы увидеть, как Моран держит ребенка за ножки, шлепая его сзади, и я тяну дрожащие руки.

   - Дай мне!

   - Подождите! – хрипло шепчет она, – Дайте ей дамаса, астран. Много дамаса. Пусть уснет.

   - Дай мне ребенка, Моран!

   - Дамас. Сейчас. Заливайте в рот.

   - Дай! Мне! Моего сына, Моран! Дай, не то я сверну тебе голову!

   Тяжело дыша и вытирая слезы, она накрыла младенца своей накидкой и протянула мне.

   - Мне жаль…он не дышит.

   Но я её не слышала, я приподнялась, облокачиваясь на астрана и прижимая малыша к груди. Укладывая его на себя и накрывая своей накидкой, проводя кончиками пальцев по его спинке и закрывая глаза. Моран молча все еще возится с моим телом, но я уже не чувствую боли, я глажу своего сына по головке и тихо пою песню, чувствуя, как дрожит астран. Пусть не смеет плакать. Мой мальчик не умер. Я его чувствую.

   «Слышишь, как бьется мое сердце – это и твое сердце

   Слышишь, как я дышу – это и твое дыхание…»

   Спустя какое-то время Моран все же придвинулась ко мне, провела ладонью по моей щеке.

   - Отдайте его мне, моя деса. Мы похороним его здесь, а потом вернемся за ним. Нам нужно ехать. Скоро рассвет. За нами может быть погоня.

   - Мой мальчик жив. Он теплый и он дышит, - устало сказала я и даже не открыла глаза.

   - Нет времени, Одейя. Нам нельзя задерживаться.

   Она попыталась отнять малыша и едва оттащила от моей груди, как он жалобно заплакал. Астран вздрогнул от неожиданности, а Моран вскрикнула на валласском. Я осторожно уложила ребенка обратно к себе на грудь.

   - Я сказала, что мой сын жив. Помогите встать. Мы едем дальше.

    В Нахадас нас не пустили. Все дороги были перекрыты. Не помогло даже то, что астран был нашим спутником. Пропускали только его. Без попутчиков. Люди говорили, что армия Рейна подбирается к Нахадасу с южной стороны. И что теперь остается только молиться, чтобы проклятый валлассар не захватил близлежащие к Храму деревни и города. Маагар выслал свое войско на подмогу, но пока что Нахадас должен продержаться сам. Был отдан приказ в город никого не впускать и никого не выпускать. Беженцев оставить за периметром во избежание проникновения лазутчиков и зараженных сыпью.

   От слабости у меня кружилась голова и то и дело все плыло перед глазами. После родов прошло всего двое суток, и все это время я провела в седле, укутанная в две меховые накидки с ребенком на груди. Иногда мы останавливались, и Моран подкладывала под меня свернутые простыни, которые для нас приготовила Герта. Моя служанка сильно переживала, что кровотечение не заканчивается, мне был нужен отдых и еда, а не полная волнений дорога и тряска в седле. Отчаявшись попасть в Нахадас, мы остановились в заброшенной деревне под городом. Люди покинули ее совсем недавно, и судя по всему, из-за начавшейся эпидемии. Астран проверил дома - больше половины были сожжены, но на окраине уцелело несколько хижин.

   Пока что мы обосновались в очень бедной избе всего с двумя светлицами и маленьким очагом. Моран постелила на узкую кровать наши накидки и грела талую воду, чтобы обмыть меня и ребенка, а также выварить то белье, что имелось в доме. Она осмотрела меня и сказала, что роды были слишком тяжелыми и восстановление займет больше времени. Нужно было накладывать швы, но она не располагала такой возможностью в тех условиях, при которых я рожала своего сына. Мне было все равно, я не думала о себе, я вся сосредоточилась на ребенке.