Жил с ней и даже подумать не мог, что когда-нибудь почувствую настолько чужой. Что смогу отказаться от нее. Я ведь все эти годы любил. Да, наверное, не так, как в самом начале. Было бы глупо утверждать, что вело точно так же и что сердце, словно бешеное, в горле билось, как и при первых встречах . С годами любовь растет вместе с человеком и меняется вместе с ним, но кто сказал, что от этого она становится слабее? Как вообще надо любить? Есть какие-то критерии любви? Где написано, что именно должен чувствовать человек, говорить, делать? Может где-то оно и написано, но кто сказал, что это истина?

Возможно женщины и считают, что знают, как именно должен вести себя муж, а мы, мужики, любим все же иначе, не так, как они знают. Потому что их знания не являются реальными. Они их берут где угодно, только не из жизни. Я мог, конечно, дарить ей цветы, устраивать романтические ужины. Но мне казалось, что все это какая-то показуха. Что любят иначе. Что это видно в отношении, в том, как смотрю на нее, в том, что мне не наплевать пошла ли она на работу в теплом пальто, когда холодно и взяла ли с собой зонт. Что это видно в том, как удовлетворяю ее капризы и хочу заниматься с ней любовью чуть ли не каждую ночь. В том, что меня возбуждает ее тело, запах, каждая родинка и завиток волос и что по утрам я млею от ее запаха и у меня мучительно стоит на ее округлую грудь под прозрачной ночнушкой и от предвкушения вкуса ее кожи на языке сводит скулы. В том, что все эти годы я ей не изменял. В том, что денег старался заработать для нас и наших дочерей. В том, что детей от нее хотел всегда. И не важно сколько. В том, что укладывал ее голову к себе на плечо и перебирал ее волосы перед сном и не мог на хрен без этого уснуть. В том, что мне нравилось, как она орет дурным голосом тупые песни в ванной, пересаливает суп, устраивает бардак в нашем шкафу, забывает вытащить свои волосы с расчески, как просит купить меня прокладки для нее и для старшей дочери и я, как дурак, бегу и покупаю. И в этом нет ничего постыдного ведь это мои девочки. В том, что разбудить боялся если поздно пришел и плечико одеялом прикрывал потому что, когда прижимался к нему губами, оно казалось мне холодным. Да, блядь. Вот во всем этом для меня заключалась любовь к ней, а не в гребаных цветах, кольцах, шубах, совместных отпусках и любовных смсках. Я мог написать ей что у меня каменный стояк, и я что я хочу приехать и отыметь ее во все сладкие дырочки. Да, можно было писать, что я люблю ее. Но, черт возьми, разве это не показатель любви, если через двадцать лет я еду домой с мыслями о ней и об ее теле? Да, я банально хочу съесть ее не всегда вкусный ужин за нашим столом на кухне, принять душ и потом трахать свою жену в нашей спальне. Ее! Именно ее! И пусть это обыденно и не романтично, но я именно так выражаю свою любовь и пусть это, мать вашу, слишком просто. Значит я так умею любить и это не значит, что я люблю ее на нашей постели меньше, чем где-то на Мальдивах. Если конечно не измерять любовь в денежном эквиваленте. И могу ли я себе это позволить или нет тоже никак не отображает степень моих чувств, а лишь толщину моего кошелька.

Я когда-то где-то видел очень интересную цитату, в которой старушка спрашивает у своего деда:

«- Почему ты больше не говоришь, что любишь меня?

- Пятьдесят лет назад я уже сказал тебе, что люблю. С тех пор ничего не изменилось. Если изменится – я тебе об этом сообщу».

Так вот, у меня ничего не изменилось! И я всегда хотел, чтоб не изменилось и у нее. Швырнул ей бумаги о разводе, а у самого ребра ломит и кажется грудную клетку наизнанку выворачивает. Зачем поднялся? Зачем в квартиру нашу зашел? Там и запах наш и зверски больно стало. Невыносимо больно. Потому что домой захотелось. Так захотелось, что все тело онемело и не слушается проклятое, не хочет уходить. На женщину свою смотрю и понимаю, что не моя она больше. А была ли моей? Наверное, наивно считать, что кто-то тебе принадлежит даже если и говорит об этой принадлежности или говорила раньше. Вот она напротив. Настолько ледяная и чужая, что даже на улице посторонняя могла бы быть ближе ее сейчас. И ненависть. Она из нее сочится ядом, а меня пропитывает им насквозь, и я начинаю задыхаться, представляя, как она здесь с ним… в нашей квартире. Мне захотелось боль ей причинить. Ударить пусть не физически так словами. И я бил. Наотмашь. Не жалел. Видел, как бледнеет она и испытывал тошнотворное удовлетворение, от которого самому блевать хотелось.

Ушел тогда и к вечеру снова напился вдрызг. Отрезвел ближе к ночи, когда в соцсети увидел, что дочка средняя онлайн сидит. Тогда еще мыслей дурных не было по этому поводу. Написал ей, чтоб спать ложилась.

Позже, уже на съемной квартире в том самом городе, я узнаю, что это Олег писал моей дочери и склонял ее к суициду, затаскивая в одну из групп смерти. Едва я это понял – вынес ему приговор. Он был окончательным и бесповоротным. Понял, что убью его. Даже придумал как сделаю это при нашей встрече…Ведь у меня есть фора – Олег не знает, что я его раскусил.