И от голода этого ярость в висках пульсирует – какого дьявола так отбивается от меня будто от прокаженного. Что я уж такого сделал, мать ее? Вижу же, не равнодушна ко мне, пальцами почувствовал, как горячо и влажно у нее под трусиками, и как трясет всю от страсти, тоже ощущал. В какие игры мы с ней играем – два взрослых человека, которые, наверняка, за двадцать лет попробовали все, что только можно попробовать. От мысли о том, что я мог с ней делать, заболели яйца и пересохло в горле. Воображение рисовало самые грязные и бешеные картинки сумасшедшего секса. Я хочу знать, почему мы расстались. Я хочу знать все долбаные причины, какого дьявола она меня выставила за дверь. Если узнаю, что из-за козла своего с залысинами и брюшком, душу из нее вытрясу, а козлу рога в бублик скручу.

Когда в кабинет к ней зашел и увидел спящую, на несколько мгновений замер в дверях. Красота бывает разной, и я понимал, что это не та красота, от которой на улице челюсть отвисает или слюни текут, это та красота, на которую обычному среднестатистическому мужику смотреть боязно, потому что такие не позволят присвистнуть или языком прищелкнуть. К ним не подступишься на улице и не схватишь за коленку. Таких можно долго взглядом провожать и чувствовать себя лохом последним, потому что обломится тебе с ней в 99 %. А я раньше владел этой красотой, видел каждый день, просыпался в ее постели. У меня не возникало вопроса – любил ли я ее. Я был уверен, что любил. Так любил, что даже сейчас, ни хрена не помня, я все равно чувствую эти бешеные эмоции от нежности до ярости и дичайшего возбуждения. Миксом безумия. Смотрю, как ноги под себя поджала и волосы на лицо упали, на грудь, размеренно поднимающуюся под домашним платьем, и хочется наклониться и вдохнуть запах кожи у ключицы, где родинка, и вниз губами к глубокой ложбинке между тяжелых полушарий кончиками пальцев по коже, ожидая реакции ее тела. На колени опуститься и ноги стройные в стороны развести, чтобы ту влагу, что сегодня пальцами чувствовал, ощутить губами вместе с ароматом ее плоти. Дыхание участилось, и я сильно сжал переносицу, чтобы успокоиться, а потом склонился и поднял ее с кресла. Руки тонкие вверх взметнулись и тут же шею мою обвили, лицом в грудь мне уткнулась. А я так и стоял. Дурак дураком, с ней на руках у кресла. Боролся с ядовитым желанием швырнуть обратно и разбудить бесцеремонно и с рычанием голодного зверя, задирая подол, придавливая всем телом к спинке кресла, а вместо этого понес по коридору в спальню. В постель уложил, одеялом прикрыл и, стиснув челюсти, закрыл за собой дверь.

Так и не уснул. Встал с дивана, к окну подошел, форточку открыл и закурил, подрагивая от холода. А что, если не выйдет ни черта? Если вот так и будет держать меня, как щенка нашкодившего, в стороне и к Славику своему вернется. Что я делать буду? И растерянность внутри появилась, как будто что-то оборвалось. Что у меня, у нынешнего Кирилла, еще есть в этой жизни, кроме них всех? Что еще имело для меня смысл? Что вообще имеет смысл для человека кроме семьи? Чем я дышал и жил? Как вообще позволил себе их потерять и целый год быть вдали? Посмотрел на свое отражение:

– Скажи, Авдеев? Ты и в самом деле был мудаком или притворялся? И как? Тебе нравилось притворяться? Как ты справлялся с этим? На что ты их променял? – закрыл форточку и вышел в коридор, чтобы заглянуть к дочерям. Сначала к старшей, через чуть приоткрытую дверь. Какой взрослой она казалась мне в первый раз и с каждым днем уменьшалась, становилась младше. Сейчас я видел всего лишь ребенка. Моего ребенка, который настолько обрадовался моему присутствию на ее соревнованиях, что, не сдержав эмоций, бросилась мне на шею прямо там в школе, а я к себе прижал, и самого в дрожь бросило. Пахнет от нее так особенно. И запах этот родной и знакомый. От него все щемит внутри. Моя девочка. Мясом чувствую, что моя. Наклонился, выключил музыку на ее айфоне и осторожно снял наушники, она забавно поморщилась и свернулась калачиком. Зашел к младшей, и тут же захлестнуло волной сумасшедшей нежности. Крошечное существо нагло водралось в сердце, обустроилось там по-свойски и уходить не то что не собиралось, а постепенно перетаскивало туда все свои игрушки, вещички, смешилки и капризы. Вот где любовь была абсолютной, без «но», без «если».

Она меня называла «только мой папочка», показывала язык сестрам и взбиралась на меня как на дерево, и эта бесцеремонность заставляла млеть, как последнего идиота. Спит с рисунком, на котором вчера нарисовала меня с мамой и себя. Когда спросил, где сестры, она заявила, что они у бабушки на целый месяц, а она теперь распоряжается мною сама, как захочет.