***

Я вышла на крыльцо и нахмурилась – Таська сигарету выкинула. Хотела накричать, и как-то не вышло само по себе, кажется, мы обе за эти дни совершенно изменились. Я подошла к дочери, и мы стали друг напротив друга молча. У нее слезы в глазах блестят, а у меня ни слез, ни слов. Мне нечего ей сказать, да и бесполезно. Смысла уже нет кричать и ругать. Волосы ее с лица убрала и кофту застегнула на змейку. Поправила ворот. Скорее, автоматически. На улице неожиданно похолодало, и мне вдруг подумалось, что она стоит без куртки. Сняла жилет и накинула ей на плечи.

– Домой иди, помойся, поешь и поспи. Потом поговорим обо всем.

– А ты?

– А я здесь пока. Надо лекарства купить, у них не все есть.

Она на шею мне бросилась, поняла, что я остаюсь, а вот обнимать мне ее совсем не хотелось, и я мягко отстранилась.

– Ты не радуйся, Тася. Делать, и правда, будешь то, что я скажу.

Она быстро закивала головой, и такой ребенок в этот момент совсем моя девочка, как и раньше. Только память уже не сотрешь. Я, оказывается, не простила. Точнее, даже не знаю, как объяснить, я готова была расхлебывать все, что она сделала, только того чувства к ней всепоглощающего, как к маленькому ребенку, уже вдруг в сердце не осталось. И еще... я не была уверена, что согласилась именно потому, что она попросила.

– Мам, прости меня.

– Иди домой, Тася. Вечером привезешь мне ноутбук, и я скажу, что еще. А сама перезвонишь Антонине Осиповне и возобновишь занятия по истории и по языку.

Кивает снова.

– Ключи есть?

Опустила глаза.

– Я их выкинула, прости меня...

Кольнуло иголкой где-то в области груди сильно и больно, я тяжело вдохнула и выдохнула. Достала из кармана жакета ключи и дала ей.

– Завтра сделаешь дубликат. Все, иди.

Развернулась к ней спиной и пошла в сторону парадного входа.

– Мам.

Резко обернулась.

– Он тебя выгонит...

– Это мы еще посмотрим.

Вернулась обратно в здание больницы, прислонилась к стене на лестничном пролете, лихорадочно думая, как теперь правильно поступить. Как на работе сказать, да и сколько часов в день здесь нужно быть.

Мимо меня тихо сновали медсестры и какие-то люди. Все говорят шепотом, у всех какой-то подавленный вид. И это сводит с ума. Ужасно хочется сорваться с места и удрать оттуда, а еще смыть с себя больничный запах. Он словно впитался мне в кожу и в волосы за то короткое время, что я находилась здесь. В этот момент рядом прошла Афанасьева с папкой в руках, она как раз поднималась наверх.

– Евгения Семеновна! – крикнула и побежала следом за ней.

Доктор обернулась, и ее тонкие брови удивленно взметнулись вверх.

– А вы все еще здесь? Я думала, вы давно уже ушли.

В эту секунду стало стыдно, даже кровь к щекам прилила. Не знаю почему.

– Я спросить хотела... какой уход нужен, и, может, надо лекарства купить.

Она усмехнулась краешком тонких, накрашенных розовой перламутровой помадой губ.

– Лекарства у нас есть. Конечно, лучше бы хорошие препараты, импортные. А насчет ухода... Больной спинальник – это круглосуточная сиделка. Пока не научится сам выполнять минимальные нагрузки, пока не начнет делать элементарные вещи, которые мы все делаем, не задумываясь в повседневности. А так и переворачивать надо, чтоб пролежней не было, и мыть, и выносить за ним сами понимаете, и кормить с ложки, и морально поддерживать. А мы не заграница и не частная клиника, у нас санитарок не хватает, не то что сиделок. Так что, как выкарабкается, так и выкарабкается.

Снова пошла вверх, а я за ней.

– Я смогу... я с ним останусь. Расскажите, что надо делать и какие лекарства покупать.

Резко обернулась. Долго смотрела мне в глаза.

– Идемте со мной, я вам все напишу.

И взгляд светлых глаз смягчился, словно вдруг выключило стервозного эскулапа и включился человек.

– Вы поймите, Оленька, молодой парень, внезапно оставшийся без ног – это очень тяжело. Ему в первую очередь. Он еще не осознал и не смирился. Капельницу сняли, не ест ничего. Снова ставить не дает. У медсестры попросил цианистого. Вроде в шутку... но я думаю, что в каждой шутке есть доля правды. Поэтому глаз да глаз за ним.

Пока она писала, я думала о том, что работу придется взять на дом и набрать фриланса.

– Вот это обезболивающее сильное. У нас его выдают строго по часам и то пытаются экономить, и больной терпит, пока уже совсем криком не кричит. Капельницы начнем ставить уже завтра, курс у него должен быть невралгического препарата, и антибиотики сменим. Есть небольшое воспаление.

– А нога... что с ногой, можно ногу спасти?

Она снова посмотрела на меня из-под очков.

– Даже не знаю, у нас ни средств, ничего нет. Больница не приспособлена под такие сложные операции.

– А если я все оплачу и достану все, что нужно, кто-то может прооперировать?

– Завтра Антон Юрьевич, наш хирург, будет здесь с утра – поговорите с ним, может, он и согласится.