Я даже не успела возразить, как она вышла из палаты, и мне пришлось идти следом за ней. Мне хотелось, чтобы это все быстрее закончилось, пусть кто-то другой ухаживает за ним до выписки. Я скажу об этом этой Афанасьевой, заберу Тасю, и мы уедем. Надо будет, я ее увезу лично к отцу, и пусть там все сама заочно сдает. Мы прошли в конец коридора, и Евгения Семеновна открыла ключом кабинет.

– Черт знает что, я просила позакрывать окна, устроили мне церковный воздух. Здесь сквозняки страшные. Напротив тоже всегда окно открыто, вечно мне в шею дует. Вы садитесь, не стойте. Разговор долгий, притом решения принимать серьезные надо.

Я села, поставила сумочку на колени. Вот сейчас она сама тоже усядется, и я с ней попрощаюсь. Никаких решений я принимать не собираюсь. Врач еще долго копалась в шкафчике, доставала папку, потом искала, оказывается, очки. Обнаружила у себя на носу, тихо выругалась и наконец-то села напротив меня. Едва я набрала в легкие воздух, чтобы выпалить, что мы с Тасей уходим, она заговорила сама.

– Смотрите, положение у него крайне тяжелое. Я пока с ним обо всем не говорила, парень не так давно вообще начал разговаривать, перенес вертебропластику почти сразу после поступления. Травмы очень тяжелые. Начнем с самого начала. Компрессионный перелом позвоночника поясничного отдела, позвонка L1-2. На данный момент у него средневыраженная параплегия – говоря простым языком, почти полное отсутствие чувствительности в нижних конечностях. В последние дни начали восстанавливаться функции тазовых органов, но все еще нужен серьезный уход и ограниченная подвижность. Наша больница не располагает новомодным оснащением, и наши возможности весьма скудные. Пока что сказать с уверенностью, насколько задет спиной мозг, я не могу. Это однозначно не полный разрыв, но.... ему бы в другую клинику и желательно в большом городе.

Я смотрела на нее и ничего понять не могла. Что все это значит. Зачем она мне все это говорит, и почему я внутри ощущаю какую-то сосущую неприятную боль

– Инвалид парень. С постели может не встать. Если б только перелом позвоночника, я, может быть, еще и дала неплохие прогнозы в силу молодости, но есть еще множественный перелом берцовой кости. В труху ее раскрошило. В нашей больнице могут сделать только ампутацию. Спасти ногу при таких серьезных повреждениях практически нереально в наших условиях.

Меня затошнило. Я вскочила со стула и отошла к окну, оперлась на подоконник. Почему я? Почему мне это все говорится? Я ведь и не знаю его почти... он дочь у меня забрал, он...О, господи!

– Я понимаю, принять такое известие тяжело. Это ответственность и... нужно что-то решать с ногой. Я пока не говорила с самим пациентом, надеюсь, что это сделаете вы. На контакт он не идет. У него явно тяжелейшая посттравматическая депрессия. Не помешал бы визит психиатра, хотя сами понимаете, в нашей больнице при нашем бюджете... Но при хорошем уходе может быть и улучшение. Девушка сказала, что он сирота и у него никого нет. А вот повезло, вы появились. Без ухода я не знаю, что будет... не встанет он, а вообще, они потом на алкоголь или наркоту садятся, и все. И нет человека.

Мне казалось, она говорит не о Вадиме, а о ком-то другом. У меня в голове не укладывалось, что этот парень не сможет ходить или вообще останется без ноги.

– Вы, как его родственница...

Я резко обернулась.

– Я не его родственница. Я просто знакомая. Никакого отношения я к этому парню не имею. И никаких решений принимать не буду.

– Аааа, понятно. Конечно.

И смотрела на меня с презрением каким-то уничижительно. Словно я вдруг отказалась от родства, узнав о серьезности травм.

Обратно по коридору я шла быстро, словно меня кто-то гнал сзади плетью. Решительно толкнула дверь палаты.

– Тася! Ты здесь? Поехали!

Дернула шторку и застыла, не в силах пошевелиться. Наверное, так было легче кричать и принимать какие-то решения, пока не видишь, пока упиваешься какой-то собственной ненавистью, злобой, обидами. Возможно, мне надо было сюда не заходить, но я зашла. Зашла и встретилась с ним взглядом. Только глаза в глаза. Еще не успела заметить, как лежит неподвижно под одеялом, как неестественно вытянуто тело. Не увидела – один он в палате или нет. Только взгляд. Темно-синий, штормовой, ураганный.

Ничего не изменилось, он по-прежнему полосовал нервы похлеще опасной бритвы. И сердце болезненно сжалось, скрутилось в камень, больно отстукивая о ребра. Нет, он не вызывал жалости, не вызывал даже сочувствия. Он смотрел на меня со злобой. С самой откровенной и бессильной злобой, какую только можно испытывать к человеку. Словно это я была во всем виновата, словно он хотел бы меня сейчас убить.

– Что смотрите? Нет ее. Выгнал. И вы давайте уматывайте! Слышите? Валите отсюда!

И именно в эту секунду я поняла, что никуда не уйду.