Так-так, кто у нас там… А когда нажала на иконку с изображением конвертика, телефон из рук выпал, и я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Перед глазами поплыло все, превращаясь в черные круги, и ноги вдруг ватными стали. Как же вздох сделать? Обхватила пальцами горло, как будто это помочь могло… Потому что пошевелиться не могла, казалось, что чья — то стальная рука сердце пальцами сжала, не давая возможности хоть какое — то движение сделать. Там… там фотография. Папа с ней. Не просто рядом. Целует… Господи. Этого не может быть. Нет. Это, видимо, чья — то злая шутка. Монтаж. Фотошоп. Да, точно. Миллион оправданий и версий за секунду возникло, но их гул в ушах заглушал, и пульсация в висках. До тошноты и какого-то дикого отчаяния, что это не обман. Хотела верить, что все не так, только душа все чувствует намного острее и знает все… знает… и это знание приходит намного раньше, чем осознание. Когда не нужны никакие доказательства. А ты кричишь немым криком, не хочешь верить, уговариваешь себя, успокаиваешь, ненавидя ее, свою душу, потому что она знает… все именно так. В комнату тогда кухарка зашла, притащила поднос какой-то, а меня от одного вида еды затошнило. Она запричитала, что я бледная, что скорую вызывать нужно, а когда я выйти хотела, она мне путь загородила… и я тогда сквозь зубы процедила, что сейчас из окна сигану, и тогда мой отец ей голову свернет. Видимо, тон моего голоса был далек от шутливого, и она оцепенела. Я в ванную тогда зашла и закрылась, включив холодную воду и хлопая себя по щекам. Внутри бурлит все, только поняла, что если сейчас скандалить начну — только хуже будет. Выяснить все нужно. Что там у этих двоих… И сделать все для того, чтобы отцу из головы дурь выбить. Седина в бороду, черт бы его побрал… Во рту вдруг горько стало, сплюнуть захотелось от мысли, что между ними было что — то… Вот в этом вот доме, за несколько метров от меня. В его спальне, на его кровати, которую он должен был с матерью делить… Опять задыхаться начала, смотря на себя в зеркале, и глаза яростно вспыхнули. У меня у самой от этого взгляда мороз вдоль спины пробежал… Ненависть. До неконтролируемого желания избавиться от того, кто причинил боль… Не важно, какой ценой. Чтоб исчезла. Навсегда и насовсем. Они думали, что смогут до последнего меня за идиотку держать, а потом перед фактом поставить? Совет да любовь? Черта с два. Если он свои клятвы забыл, то я нет. Не бывать этому. Уничтожу… собственноручно. Не замечала в себе раньше такого. Наверное, так происходит, когда переступаешь личную грань, становясь другим человеком. И не всегда этот шаг мы делаем в момент самого большого несчастья, которое с нами случается. Как в той известной поговорке, что можно вынести тысячи бед, а потом сорваться от того, что в чае слишком много сахара.

Телефон на автомате взяла, и пальцы словно сами нужный номер нашли…

— Настя, — справляясь с очередным приступом удушья, — привет…

Она, видимо, почувствовала, что я не совсем в порядке, это было слышно по ее взволнованному голосу.

— Карина. Ты где? С тобой все в порядке? Алло.

— Я дома, не волнуйся.

— Карина, что у тебя там происходит, — наверное, услышала шум воды, — ты молчи, я сама буду говорить. Отвечай только "да" или "нет"…

Я даже впервые улыбнулась, правда, невесело. Забавно… Прям как игра в детективов. Я понимала, конечно, ее мысли — подумала, что я опять во что-то влипла, и вот теперь, когда в угол загнали, хвост поджала и звоню, чтоб меня вытащили. И ведь, что самое главное — она готова была это делать. Помогать. Вытаскивать. Не от большой любви, конечно. Вернее, от большой, только не ко мне, а к отцу моему. Я была уже достаточно взрослой, чтобы улавливать все эти женские эмоции. Ревность тщательно скрываемую, раздражение, если внимания достаточно от отца не получала, попытки со мной подружиться и сблизиться. Ее давно перестала устраивать роль доброй и закадычной подруги и по совместительству любовницы, пора было выходить на другой уровень. Да что тут говорить, я и сама уже почти смирилась ней в роли собственной мачехи.

— Насть, да я правда дома. В ванной просто. Тут ушей много под дверью, сама понимаешь. Разговор есть… — Может, объяснишь наконец-то?

— Я тебе сейчас ММS брошу. Жди…

Пауза… секунда, пять, десять. Что, неприятно? Еще бы… Знаю, что неприятно.

— Откуда у тебя это? — голос дрогнул, и я услышала, как она сделала глоток. Интересно, сейчас она тоже обойдется своим белым вином, или в бокале что — то покрепче?

— А разве это важно, откуда?

— А зачем ты мне это прислала? Твой отец взрослый человек, он сам разберется со… — опять глоток, — своей личной жизнью. — Хм, ну раз так, то… — замолчала, давая ей время передумать. Я не такая идиотка, чтобы поверить, что ей плевать. Да тут даже элементарное самолюбие должно сыграть. Поматросил и бросил. Кому это может нравится? — Я — то думала, тебе подобные картинки не особо по душе, как, например, мне. — Не одобряешь выбор отца, Карина? — вот они, нотки заинтересованности в голосе. Какая разница, что она вдвое старше меня, человеческие эмоции одинаковы что в шестнадцать, что в тридцать пять. Тем более, если речь идет об обиженной женщине.

— Скажем так, я думала, он будет другим. И не намерена менять свою точку зрения…

— Он уже знает, что ты в курсе?

— Нет… но скоро примчит. У нас, знаешь ли, работает достаточно истеричек запуганных, которые ему о каждом моем шаге докладывают. Думает, я тут вены резать собралась. — Значит, убеди его, что это очередной всплеск гормонов и язык за зубами держи. — И что нам это даст?

— Хотя бы то, что он не будет с тобой осторожничать и пытаться что-то скрыть.

— Как хорошо ты его знаешь… — вкрадчиво сказала я, но внутри кольнуло что-то. Все же мысль о другой женщине рядом с отцом до сих пор приносила боль.