Разорвать тонкую ткань трусиков, проникая в лоно пальцами и жадно наблюдая, как они скользят в розовую мокрую глубину и выскальзывают обратно. Влажные, блестящие от ее соков. Такая горячая моя девочка. Жаждущая. Склонить голову, проводя языком по ее плоти, смакуя вкус, который взрывается тысячами оттенков на губах. Втягивать в рот набухший клитор, ускоряя темп проникновения, вдалбливаясь в тесное лоно, чувствуя, как разрывается ширинка, как пот катится ледяным водопадом по спине, по лбу от дикого желания сменить пальцы членом. Ворваться на всю длину и почувствовать ту тесноту, что обхватит меня. Но еще больше я хочу слышать, как она кричит, как извивается от наслаждения, как просит войти в нее… взять по — настоящему.

Говорят, нельзя верить признаниям женщины. И когда-то я придерживался именно этой доктрины. А точнее, я не верил никому. Но слова женщины… они всегда были не больше, чем фоновый шум к моим мыслям о том, где и в какой позе я ее отымею.

Единственная девушка, которую я любил когда-то, не разговаривала вовсе. Мне достаточно было сияния ее глаз, трепета рук, и сбивавшегося дыхания… Мне достаточно было моей юношеской наивности, пусть даже для своих лет я был гораздо более искушенным во многих вещах, чем люди намного старше меня. Но я поверил тогда. Увы, смерть не позволила понять, был ли этот выбор правильным или нет.

И я поверил заново. Да, и как можно было оставаться черствым к ее словам. Я мог бы сдохнуть, бесконечно доказывая, что она произносила их искренне.

"— Тело, душа, сердце, кровь, мысли, желания. Все твое. Все принадлежит тебе…

— Я буду любить тебя вечно, малыш".

И мне хотелось чего-то особенного для нее. Хотелось, чтобы она не только услышала эти слова. Чтобы не только запомнила их. Я хотел, чтобы они касались ее кожи и всегда были с ней, напоминание о моих чувствах, обо мне самом. Пусть даже в виде браслета. Тогда я заново начал верить в вечность.

Я мог бы сказать, что все началось с приезда Романа Черновского, ублюдка, чудом оставшегося в живых после одной из наших с ним ссор. Я мог бы сказать, что все началось с приема, который давала семья Вороновых в честь дня рождения старшей дочери, я бы с удовольствием сказал, что все произошедшее оказалось следствием чьей-то невероятной жестокости и жажды мести…

Но, ведь, черт побери, ничего и не начиналось. ЭТО жило внутри меня. С самого рождения и на протяжении пяти с лишним веков. Уверенность в том, что предадут, бросят, всадят нож в спину и будут громко хохотать над твоим разбитым сердцем. Я всегда знал это… Дьявол. Я верю в это до сих пор, и хрена с два возможно выбить эту веру из головы. Как гребаную болезнь, от которой не излечиться, но она сжирает твои силы слишком долго, вытягивает твою энергию по крупицам, и со временем тебе надоедает ждать, когда же, мать ее, она, наконец, сожжет тебя дотла. И ты попросту привыкаешь жить с ней. Улыбаешься и смеешься, ешь и дышишь, потому что доказано не раз, что легче умереть сразу, чем ожидать благословения Смерти. Ты принимаешь правила игры, навязанные твоим недугом, но взамен выдвигаешь ему свои собственные. Хочу жить, хочу чувствовать жизнь, пусть недолго, но такой, какая она есть на самом деле. И болезнь молча соглашается, продолжая потихоньку выпивать твое дыхание. Чтобы после одним движением выдрать твое сердце из груди. Жестоко и беспощадно. Именно так, как ты и ожидал в самом начале… Но позволил себе расслабиться и забыться. И только диагноз в некрологе, как кровавая ухмылка твоего врага.

Когда тебе далеко за сотню лет, ты начинаешь ценить собственное время и собственные слова. Ты предпочитаешь тратить свое время лишь на то, что тебе дорого. Без разницы, что или кто это. И слова… Ты перестаешь произносить их недостойным или невыгодным. И я слишком сильно любил Марианну, чтобы говорить то, что не имело смысла.

"Я сойду с ума, если ты меня разлюбишь. Я, наверное, убью тебя, если кто-то другой… "

Наверное, это была ее главная ошибка — не принимать всерьез моих слов.

"Я люблю тебя. Ты понимаешь, что я до боли люблю тебя, малыш? Я люблю тебя так сильно, что иногда мне кажется, я могу причинить тебе боль.

— Боль? Ты всегда такой нежный, такой ласковый… ты не сможешь причинить мне боль. Не мне".

Никто и никогда так не ошибался, как она в эти мгновения. Наивная влюбленная девочка, услышавшая меня, но отказавшаяся поверить. Пока я сам не переубедил ее. Ее и себя, так как тоже не мог представить, что смогу сотворить подобное.

Когда впервые ударил ее, почувствовал, как ладонь обожгла мою щеку. Она ушла, а я все еще чувствовал, как горит кожа на лице, обнажая гнилые кости. Никогда я не ненавидел себя больше, чем в тот день. Поднялся к себе, чувствуя, как колотит тело крупной дрожью, как вырываются изнутри языками пламени вонючий смрад ненависти. Так она вырывалась наружу. Оседала серой завесой на стенах дома и шторах, проникая едким дымом во все щели здания, чтобы навсегда остаться здесь. На том пепелище моей гребаной семьи. Ненависть, поселившаяся во мне, когда раз за разом просматривал пленку, на которой моя жена убивала моего отца. Хладнокровно. Быстро. Настолько быстро, будто его жизнь, моя жизнь не имела для нее никакого значения."