Через несколько минут к ней привели Джамаля, и когда малыш с воплем бросился к Альшите, Аднан стиснул челюсти с такой силой, что услышал, как они хрустят. Он впервые видел со стороны эту любовь. Между женщиной и ребенком… она была столь трогательной и необъяснимо сумасшедшей, что не могла оставить его равнодушным… А ведь именно этим Альшита и заставила его смягчиться, заставила увидеть ее любовь к ЕГО сыну и закрыть глаза на чужую дочь и на любовника. Он увидел, как мальчик тянется к ней и как искренне выглядит ее любовь к его ребенку и не устоял… Вот и сейчас смотрит, как она целует малыша, осыпает лицо поцелуями, обнимает, гладит по волосам, что-то шепчет по-русски, и сердце раздирается на куски, на осколки.

Джамаль протянул ручки и трогал ее слезы, потом прижимался к ней всем телом и тоже плакал. Аднан отвернулся и отошел к окну, сжимая дрожащими пальцами штору. Он так же прекрасно помнил, как она… едва не остыла от его ласк и поцелуев, украла ключ и пошла кормить своего… ублюдка. Усыпила бдительность ибн Кадира и пошла, как последняя тварь. А потом шептала ему, что не смогла бы его забыть, что любит его. В эту секунду он стоял за дверью и чувствовал, как косой кинжал вспарывает ему грудную клетку крестом, как вырезает сердце, кромсает по мясу.

— Мой мальчик… мой хороший. Бахиджа позаботится о тебе. Она хорошая. Она будет любить тебя. Как я. Вот увидишь. И твой папа будет тебя любить.

Ему хотелось зажать уши руками. Чтоб не говорила ничего. Чтоб не разговаривала с его сыном этим надорванным голосом, полным любви. Что ж она за змея такая, если умеет так играть, что ей верит даже младенец.

Обернулся резко.

— Бахиджа. Забери Джамаля. Достаточно.

Женщина подошла к мальчику и попыталась взять на руки, но он начал кричать, вырываться, судорожно цепляясь за джалабею Альшиты, удерживаясь маленьким ручонками. А она целует их, отцепляет от себя, и по щекам слезы катятся, и он чувствует, как его самого в этот момент разрывает, как отваливаются куски плоти. А потом сдавил кулаки так, что суставы чуть не лопнули, малыш истошно закричал:

— Мамтиииии… Мааааааааамтииии.*1

Аднан так и не обернулся, смотрел в окно на то, как снуют по двору слуги, и понимал, что никогда не простит ей того, что она сделала с ним и с его сыном. За то, что дала себя полюбить, а потом вырезала эту любовь тупыми, ржавыми ножницами.

Вспомнилось, как так же кричал он сам, когда Абдулла как-то увозил его от матери в пустыню. Но в отличие от этой дряни, его мама любила своего сына по-настоящему.

Альшита позволила увести себя и даже не обернулась, чтобы посмотреть на Аднана.

А он смотрел на нее, сидящую верхом на лошади, неподвижную, как каменное изваяние. Отряд двигался по пустыне по направлению к торговому пути, куда должен был прибыть товар, впервые прибыть не к Асаду, а к ибн Кадиру.

Ветер трепал ее хиджаб, бросал в лицо песок, а она даже не чувствовала, и в этот момент Аднан вдруг понял, что совсем ее не знает и не знал никогда. Каждый раз, когда ему казалось, что он достаточно изучил ее, понял до самого конца ее душу, оказывалось, что он совершенно не знает эту женщину. Он физически ощутил, как она сломлена. Это был конец. Нет, Аднан не чувствовал жалости. Это было полное опустошение, тот самый финал, к которому они пришли оба, а, точнее, доползли на коленях. Он больше не хотел продлевать эту агонию. И нет никакого наслаждения местью. Его не было с первой секунды. Нахмурил брови, чувствуя, как начинает болеть в груди, как покрывается лоб холодным потом и дрожат пальцы от понимания, что это последние секунды пока она жива, и он видит ее такой вот совсем рядом. Не выдержал, направил вниз коня и сам же осадил. Ему нечего ей сказать, а ей нечего ему ответить. Все оправдания смешны и нелепы. Все уже сказано. Она слишком много отняла у него. Внутри осталась только пустота. Черная грязь, превратившая всю его любовь в ничто. Ему казалось, что он сам мертвец, с ободранной сгнившей кожей… и все это время тянул к ней изувеченные руки в мольбе подарить хотя бы шанс, дать ему возможность простить ее и продолжить любить. Самое страшное, что он понимал — ему придется это сделать, а потом не сдохнуть самому. Его собственная агония растянется на вечность. Он так и будет тянуть свои руки в никуда с собственным разорванным в мясо сердцем и чувствовать, как оно беспрестанно истекает кровью, и она сочится сквозь пальцы прямо в песок.

Пришпорив коня, посмотрел на нее еще раз и стиснул до хруста челюсти. Вот и все. Время пришло. Уже скоро стемнеет, а на рассвете встреча с обозом. Но его уже не волнует ни встреча, ничего не волнует. Подъехал к Альшите и сдернул ее с коня к себе в седло. Она ничего не сказала, даже не посмотрела на него.

Пришпорил коня и направился в сторону барханов, в сторону, где их не увидит отряд, где никто не помешает попрощаться с ней, и где он оставит навечно ее тело. Совсем неподалеку когда-то расположилась в пещере старая Джабира, которой уже давно и след пропал. То ли издохла старая ведьма, то ли сбежала и схоронила свое мясо в одной из деревень. А может, нашла себе новое жилище.

Он хотел спешиться, но она вдруг схватила его за руки.

— Не здесь. — и глаза горят лихорадочным блеском, сверкают как-то странно. Такие красивые, такие глубокие и… такие лживые.

— А где? — спросил хрипло и не узнал свой голос.