Меня силком затащили на стол, распяли и привязали руки к ножкам стола, содрали из-под подола панталоны и швырнули их куда под стену. Пока пытались развести в стороны ноги, я все же умудрилась ударить одного в челюсть, а другого в нос. Но им удалось связать мне и ноги. Распластать на столе, как пригвожденную к доске бабочку. Из-за ширины столешницы я не могла свести вместе колени. Тяжело со свистом выдыхая воздух, я смотрела как Потрошитель открывает свой саквояж и вытаскивает оттуда какие-то жуткие предметы. От понимания, что я совершенно не знаю в ком они еще побывали и, о Боже, каких и правда потаскух он осматривал до этого момента, меня затошнило. Но он хотя бы вымыл в тазу руки и вытер их полотенцем.

Вблизи Потрошитель оказался пожилым мужчиной с отрешенным чисто выбритым лицом, тяжелым квадратным подбородком и мясистым носом. Он действительно был похож на доктора. Точнее, он напоминал мне одного из наших светил — главврача Алексея Ивановича Парфенова, который принял нас в клинике и гнобил интернов как мог, вплоть до откровенной дедовщины. Я помнила это выражение лица «я все знаю, а вы идиоты» и вот этот устрашающий вид, будто не моргая расчленят вас и не испытают при этом ни малейших эмоций. Но спустя несколько лет мы фанатично на него молились и мечтали, что когда-нибудь станем похожими на него… И чем дольше я смотрела на лицо Потрошителя, тем сильнее мне казалось это сходство. Как будто Парфенов так же, как и герцог-Михаил, как и я оказался здесь. От этого узнавания я снова захотела заорать и дернулась всем телом, замычала, широко распахнув глаза. Пусть посмотрит мне в лицо. Пусть меня узнает! Я ведь была его ненавистной ученицей он клялся что я не продержусь и недели. Они что позвали играть в эту игру всех, кого я знала?

Когда-то, когда я впервые захотела стать врачом, мама сказала мне, что практику надо проходить в морге и мое желание тут же превратилось в дикий ужас. Но когда умер отец я этот ужас подавила и заставила себя идти в медицину. Я хотела изучить его болезнь, хотела помогать людям. Я искренне верила, что смогу это сделать и даже морг не мог меня испугать.

Но, глядя тогда на Парфенова, я поняла, что в морге он скорей всего родился и это было самое любимое место в его жизни. Мне надо было сейчас о чем-то думать. Пусть даже о такой ерунде об откровенной чепухе, о своем поступлении и о том, как окончила учебу. О чем-то только не об этом жутком месте, не о том, что здесь происходит… иначе я бы сошла с ума. Особенно когда он взял в руки какой-то железный предмет и задрал на мне рубашку до самых бедер. Стоп! А ведь Парфёнов никогда не говорил, что учился на гинеколога! Он был светилом терапии и никакого отношения к акушерству не имел. Или… у меня все в голове смешалось и мой мозг выдает мне сюрреалистические кошмары?

Сжалась, напряглась всем телом до состояния застывшего камня. Но… ничего пока не произошло. Я приоткрыла один глаз и увидела, как он протирает свой инструмент каким-то раствором. Но легче мне от этого не стало. Приблизился ко мне, и я вся инстинктивно сжалась еще больше если это было возможно.

— Расслабьтесь, миледи, иначе я причиню вам боль. Моя цель не в этом и я не палач. Дайте мне выполнить мою работу и все закончится очень быстро.

Его голос, также похожий на голос Парфенова, немного утихомирил панику во мне, понизил градус кипящего адреналина и пульсирующей в ушах паники. Он ощупал мою грудь, мой живот. Не как мужчина, а очень беспристрастно. Я сдавила кляп зубами и зажмурилась, когда меня коснулось что-то холодное.

— Максимум расслабления. Медленно выдохните и расслабьте все мышцы.

Я приготовилась к дикой боли, приготовилась к чему-то ужасно невыносимому… и еще я знала, что он там увидит. Если это все не фарс и не игра, то сейчас все в этой зале вынесут мне смертный приговор и моя казнь будет ужасной и лютой. Потому что я уже давно не девственница. Он это увидит, скажет во всеуслышание и меня объявят вне закона. Лекарь одернул подол моей рубашки и отошел в сторону. Он снова протер свои инструменты и с бесстрастным видом сложил их обратно в саквояж. По выражению его лица я не могла понять ровным счетом ничего. Тяжело дыша я сжимала и разжимала кулаки. Нервное напряжение достигло своего апогея и меня трясло, как лихорадке. И за ширмой стихли голоса. Доносился какой-то шепот, но все ждали лекаря и его приговора. Никогда в жизни мне еще не было так страшно и никогда я не ощущала такой ужасающей обреченности. Шаги Потрошителя разносились по зале с такой четкостью, что каждый из них отдавался гулом в моей воспаленной голове.

— Я провел осмотр и со всей ответственностью, возложенной на меня его сиятельством герцогом Ламбертом и жителями Адора заявляю, что Элизабет Блэр физически невинна, как младенец. Это означает, что она не вступала в половую связь с кем-либо и является девственницей.

Раздался шум и ропот, как волна протеста, как будто зашевелились от ветра деревья.

— Может она его приворожила? Заколдовала? Надо было не оставлять их наедине! Пусть ее осмотрит еще один лекарь!

Удар молотка.

— Тишина в зале суда! — послышался голос «прокурора», — То есть вы, мистер Джейкобс, считаете, что Элизабет Блэр девственна?

— Да, я в этом уверен, как в том, что вижу вас перед собой, господин Голден.

— Ведьму осматривали за ширмой, она могла его околдовать! Пусть проведут еще один осмотр!

Раздавались голоса из залы.

— Какая разница сколько осмотров проведут! Она — Блэр и она ведьма. На костер ее!