Отпрянул от деда и без объяснений пошел в сторону дома. Долго искать не пришлось. Ушам не поверил, когда услыхал ее голос. Обычно он был тихим, робким, а сейчас дерзким и с вызовом. Остановился позади нее, глядя на длинные, волнистые волосы, распущенные по спине, на тонкую талию и стройные ноги. Невольно вспыхнула перед глазами картинка, как наматывает эти волосы на кулак и вонзается в нее сзади. Захотелось болезненно застонать. Но вместо этого он прислушался к тому, что она говорит и довольно ухмыльнулся. А птичка не так проста, как казалось. Только она не знает перед какими змеями стоит и что каждая из сестер Дугур-Намаевых способна проглотить Ангаахай без соли, и кости ее растворятся в их кислоте, задымятся от их жгучей ненависти. Набросятся, как стая голодных ворон, и выклюют ей глаза. Они бы так и сделали, если б не заметили его позади девчонки и не отпрянули назад.
И она, смешная, маленькая, сжимала кулаки и продолжала что-то им говорить, думая, что это ее они испугались.
Это была его личная минута славы, когда он унижал их при русской, которую они ни во что не поставили. Он знал, что и не поставят. Даже несмотря на то, что она его жена для Дугур-Намаевых будет всего лишь русской шлюхой. Тогда как сука Чимэг была с ними одной крови и оказалась тварью, каких поискать. Развратная, подлая гадина планировала его отравить после смерти деда. Хан помнил, как нашел в ее вещах капсулу с ядом. Узнал откуда она привезена, у кого куплена и зачем. Никаких сомнений в том, что капсула предназначалась для Тамерлана не осталось.
Когда тетки оставили их одних Хан готов был разорваться от накрывшей его волны возбуждения. В воспаленном мозгу полыхало лишь одно желание — взять ее. Погрузиться в нежную мякоть и успокоиться. Разрядить в нее свою ярость и испытать острое физическое удовольствие. Он бы так и сделал… если бы нее дурацкое «поцелуй меня», заставившее застыть в недоумении. Словно в его четко отлаженной системе наступил сбой. К нему никто и никогда не прикасался, чтобы приласкать. За всю его жизнь. За все двадцать пять лет после смерти матери.
Его били, драли когтями, кусали, дрочили член, сосали до исступления, трахали, но не целовали. Поцелуй — это нечто чистое и светлое, с другого измерения. Оттуда, где всегда больно, где все покрыто кровавой коркой и стоит едва тронуть — она оторвется и мясо вывернется наружу. Там ничего не зажило за эти годы. Ласки и поцелуи… они оттуда, где агония. А агония осталась в прошлом, и никто не может и не имеет сраного права вернуть Хана туда. Особенно эта маленькая сучка, которая посмела коснуться его своим ртом… коснуться едва-едва, но достаточно для того чтобы его пронизало током, чтобы все тело вытянулось в струну, а кожу губ обожгло от ее нежных и мягких прикосновений. На долю секунд захотелось набросится на ее пухлый по-детски рот, с выпуклой капризной нижней губой, накинуться и сожрать, зажевать, затянуть… попробовать на вкус ее слюну, ее дыхание, ее голос, пососать язык, вылизать десна и небо. Впервые. Как ударом молотка в ребра. Неожиданно и до спазма в легких. И тут же возникло уже знакомое и едкое желание схватить девку за горло и сдавить до характерного хруста за то, что посмела его касаться. Посмела заставить захотеть целовать ее. И испытать боль от понимания, что это лживый порыв … хитрая дрянь пытается выжить любой ценой. Выдрать с нее все перья и сломать лебединую шею… как той нежной птице в озере.
Зашвырнул ее в туалет, а сам заперся в мужском и долго смотрел на свое отражения, трогая изрезанными подушками пальцев свои губы там, где их касались ее. Их жгло. Хотелось тереть до крови, чтоб унять зуд….нет, не отвращения. Зуд неутоленного любопытства, зуд желания ощутить еще раз, что это значит, когда тебя целуют.
Гребаный, не доласканый, жалкий пацан высунулся с темного угла куда его забили сапогами двадцать пять лет назад и посадили на цепь, он жалобно протянул руки за милостыней, пока Хан не отвесил ему по ребрам железной дубиной так, что тот выблевал свои кишки, глядя в зеркало на бородатое лицо себя взрослого и не уполз, волоча тонкие сломанные ноги обратно в свой вонючий, зассаный угол подыхать от разочарования.
Хан сбрызнул лицо ледяной водой, протер глаза, вымыл губы, прополоскал рот и сплюнул в раковину, вытер полотенцем лицо и бороду.
Сунул руку в карман и, нахмурив брови, достал смятый лист бумаги. Разве он не потерял его пару дней назад? Он не помнил, как клал его в карман сегодняшнего костюма. Или это очередные проделки Зимбаги. С ее попытками… глупыми и бесполезными попытками заставить его стать тем, кем он быть не умел и… не хотел.
Эрдэнэ… при мысли о ней в горле застрял ком и там, где у людей имеется сердце стянуло железным обручем из-за попытки вдохнуть полной грудью.
Ему сказали, что она умрет. Не проживет и несколько дней. Что он тогда испытал? Он не знает этому названия. Потому что думал уже никогда не сможет этого почувствовать, не сможет согнуться пополам и захрипеть от невозможности вытерпеть… Проклятая человеческая сущность, которую он выводил из себя, вытравливал, выжигал. Как бы не старался любить в этой жизни только одного человека — себя… ощутил, что за это жалкое, безногое, беспомощное существо готов отдать душу дьяволу.