И она улыбнулась. Впервые за все время он увидел ее улыбку. Идеально ровные зубы, ямочки на обеих щеках и радость в глазах. Бл****дь, какая же она красивая. Или ему кажется? 

Мы вернулись домой поздно вечером. И мне казалось, что я пьяная, что я выпила бутылку шампанского, а то и две, и внутри меня лопаются мелкие пузырьки абсурдного, ненастоящего, песочного счастья. Оно хлипкое, лживое и уже рассыпается на миллиарды ничто-песчинок. И я не могла остаться наедине с собой. Я была рядом с Мати. С живым напоминанием, копией своего отца, помимо глаз. Глаза у моего сына были моими. И ничто и никогда этого не изменит. Как будто его личико чудесным образом было слеплено из нас обоих.

Надевая на сонного сына пижамку, я вспомнила, как в парке какая-то женщина, глядя на меня и Мати сказала своему спутнику:

– Посмотри, какие чудесные глаза у этой женщины и ее сына. Они невероятно похожи. Это ж надо такое сходство матери с сыном. Глаза один в один!

Это был момент дичайшей радости и вместе с тем такого же дикого страха. Я бросила взгляд на Альвареса, но он усмехнулся уголком рта.

– У тебя, и правда, глаза похожи на глаза Мати. У него вообще очень странные глаза. Ни у кого таких нет в нашей семье. Подозреваю, они достались ему со стороны моей русской бабушки. А для темнокожих и черноглазых испанцев все светлоглазые похожи.

– Наверное, так и есть. – тихо сказала я.

Весь мой запал и ненависть куда-то испарялись, и я судорожно цеплялась за них, тянула к себе, молила не исчезать, не растворяться в этих бархатных карих глазах, в этой мальчишеской улыбке, в ямках на гладко выбритых щеках, в непослушной челке и изогнутых в дерзкой улыбке губах. Ему так шла белая рубашка, которая контрастировала с его смуглой кожей и иссиня-черными волосами.

Я на какие-то часы забыла о том, что он мой лютый враг. В моем теле опять родились бабочки, они воскресли из пепла, зашевелили обожженными крылышками, взметнулись вверх к холодному и замерзшему сердцу. Да, у Мати мои глаза и улыбка его отца. Они оба смеются, катаясь на качелях, а у меня замирает сердце, стучит сильно-сильно. Как будто передо мной сбывшаяся мечта, сон наяву. Какие же они оба красивые. Машут мне руками. У Мати улетел шарик, и оба тянутся его поймать. Ветер развевает густые волосы Альвареса и точно такие же волосики Мати, и на секунду я замираю от понимания, что безумно люблю их обоих, и тут же едкая злость на себя. НЕТ! Его я не люблю. Я его люто ненавижу. И как же тяжело себя в этом убедить, когда он зацеловывает мордашку Мати и трется носом о его нос, прижимая нашего сына к себе, и искренне улыбается ему. Я вижу, как сильно Арманд любит Мати. Этого не скроешь, не сыграешь. Эта любовь сочится с его глаз, из его рук, которые обхватывают сына, гладят, ерошат волосы, щекочут.

Резко вдруг обернулся ко мне. Вначале серьезно посмотрел, даже чуть нахмурился, потом засмеялся и позвал к ним. Мы ели сладкую вату, вареную кукурузу и кучу других гадостей. Матео сидел то у меня на руках, то у Арманда. Мы перекатались на всех качелях, каруселях и самолето-вертолето-машинках.

– Ну что, пошли на Чертовое колесо? Что? Боишься?

– Немного.

– Что-то ты молчаливая. Утром была очень дерзкой и заносчивой. Что такое?

– Я боюсь высоты. Это правда.

– Значит будем работать с твоими страхами, да, Мати?

Малыш кивнул и взял меня за руку. А мне не хотелось на колесо по другой причине. Не хотелось дежавю, не хотелось воспоминаний, не хотелось ворошить внутри себя те самые ощущения несколько лет назад, когда внутри порхали те же самые бабочки.

– Ну что, идем? Или мы сами, без тебя?

Матео дернул меня за руку и склонил голову к плечу. Просит. Вот же ж маленький сердцеед. Уже знает, что ему я отказать не могу.

Мы забрались в кабинку, и я, набрав полные легкие воздуха, села напротив Арманда. Какое-то время молчали, а потом он начал рассказывать Мати, что видит вдали, и позвал и меня тоже. Я встала, а когда подалась вперед, кабинка качнулась, и я со вскриком оступилась. Альварес подхватил меня за талию, удерживая и впиваясь в мои глаза своим диким взглядом. Голодным, алчным, безумным. И меня начинает вести, дыхание прерывается и подгибаются колени от его прикосновения, от головокружительной близости. Взгляд сам опустился на его губы, и собственные засаднило от воспоминания, как несколько часов назад Арманд набросился на мой рот и жадно терзал его своими губами, и как в эту секунду у меня закружилась голова и слезы навернулись на глаза.

Отпрянула назад, села на свое место. Никакой близости. Только дистанция. Божеее, какая же я дура, решила, что готова к этой встрече, к этой игре. А на самом деле ничерта не готова.