И тогда…при виде этой жуткой и рваной буквы у него на груди мне стало больно вместе с ним. Как будто эта буква могла бы так же жечь и мою грудь, и мою кожу. И в такие моменты мне казалось, что я схожу с ума…потому что внутри меня, и правда, начинала жить ОНА. Та…самая женщина Лебедь. Я чувствовала, как перышки ее крыльев трогают мое сердце изнутри, и мне становилось безумно страшно.

Он вел меня по широкому коридору, украшенному канделябрами с имитацией свечей, на стенах висят мрачные картины с изображением темно-пурпурных роз в разном ракурсе. И это сочетание черного и пурпурного делает дом еще более зловещим. Перед нами распахнули широкие двери залы, и когда я вошла, головы всех, кто сидел за столом, повернулись в мою сторону. Я увидела, как побледнел старик, сидящий во главе стола, как тронул дрогнувшей рукой длинную бороду, и как вскочила со своего место черноволосая девочка, так похожая на своего отца. Все смотрели на меня, как на исчадие ада, как на самое жуткое видение, какое только могли перед собой увидеть. Я остановилась, но сильная рука Хана подтолкнула меня к столу.

— Моя жена — Ангаахай вернулась домой.

Отчеканил он каждое слово так, чтобы его стало слышно во всех уголках этого дома. Казалось, его голос зазвенел под высокими потолками, заставляя каждого внять каждой букве и каждой интонации его голоса. Будь я не я…тоже поверила бы. Точнее, не посмела бы не поверить.

— Прошу принять ее обратно в лоно семьи. После серьезных травм моя жена страдает амнезией, поэтому наберемся терпения и не будем на нее давить.

Устремил взгляд на деда, затем на двух женщин, сидящих возле него, а потом и на девочку…Это и есть его дочь. Та самая, о которой говорила Цэцэг. Какая милая малышка, почему мне нужно ее опасаться. Но я узнала почему ровно через секунду, потому что девочка вышла из-за стола и направилась ко мне. По мере того, как она приближалась, я видела, какой яростной ненавистью сверкают ее глаза, как она стиснула кулаки и сжала челюсти.

— Эрдэнэ!

Рыкнул Хан, но она прошла мимо него, лишь повела раздраженно плечами, потом подошла ко мне. Какое-то время, прищурившись, рассматривала меня. С головы до ног, а потом прошипела в полном смысле этого слова.

— Похожа…но не более. Ты — не она и никогда ею не станешь…скорее, сдохнешь здесь. Я тебе обещаю.

Направилась к выходу из залы.

— Эрдэнэ, немедленно сядь за стол! Эрдэнэ!

Но она отца не слышала, быстро исчезла в полумраке коридора. Истуканы у двери одновременно ей вслед поклонились, а я, с гулко бьющимся сердцем, села за стол на стул, который отодвинул для меня Хан.

Весь вечер прошел в гробовой тишине. Никто не обратился ко мне, не сказал ни слова. Только старый Дугур-Намаев, дед Тамерлана то и дело посматривал на меня исподлобья и аккуратно ел свой ужин. В его взгляде я не читала ненависти, скорее, острое любопытство и недоумение. А еще каплю презрения. Ведь он понимал, что за все это его внук заплатил деньги. Не мне…как же я хотела крикнуть, что не мне. Я и копейки не увидела. Меня продали…без моего ведома и желания. Я не хотела здесь оказаться. Но им наплевать, и девочке с раскосыми глазами, и этому старику. Всем. Я чужая. И в жизни Хана, и в их жизни. Как долго я буду нужна, никому неизвестно. Исполню свою роль, а потом? Что он сделает со мной потом?

Дед окончил ужин, и его слуга увез кресло каталку в сторону двери, когда проезжал мимо меня, усмехнулся.

— Занятное сходство…прям исчадие ада.

Судорожно глотнула воздух и посмотрела на Хана, который преспокойно ел свое мясо руками и запивал из кубка вином. Его одного не заботило то, как на меня отреагировали домочадцы, потому что он знал, что так будет. Когда все покинули залу, и мы остались одни, он вдруг посмотрел на меня и сказал:

— Не бойся. Никто из них тебя не тронет. Они могут шипеть сколько угодно, но пока ты зовешься моей женой, все они будут целовать подол твоего платья. А если я захочу — вылизывать следы от твоих ног.

— Но… я не твоя жена, и они правы. Зачем ты солгал им? Почему не сказал правду? Это же твоя семья! Твоя дочь, она…

— Заткнись! Ты слишком нагло стала себя вести в последнее время! Моя дочь прежде всего моя дочь. И к тебе не имеет никакого отношения. Ты даже говорить о ней не смеешь.

Наклонился вперед, поблескивая жирным от бифштекса ртом.

— Если будешь много говорить, я могу заставить замолчать. Это будет очень больно, Алтан, так больно, что ты сломаешь зубы, пока будешь скрежетать ими.

— Зачем…тебе причинять мне боль за правду? — прошептала и сама подалась вперед, а потом встала из-за стола, а он резко поднял голову вверх, всматриваясь в мое лицо. — Ты же сам говорил, что любишь ее…и ненавидишь ложь. Я бы могла…, — приблизилась к нему и неожиданно для себя накрыла руку своей рукой. — Я бы могла унять твою боль…попытаться ее унять.

Отнял руку и тут же схватил меня за локоть, дернул к себе.

— Унять мою боль? Ты понятия не имеешь, с какой болью я просыпаюсь каждое утро…чтобы ее унять, мало суррогата. Или ты думаешь, что тебе удастся обвести меня вокруг пальца.