В нос ударил запах затхлости, сырости и мужского пота. Многочисленного, смешанного с запахами каких-то масел и жиров, которыми, наверное, смазывали тела рабов…Меня стащили с плеча и швырнули на какие-то тюфяки. Я тут же перевернулась на спину, молниеносно достала ржавую крышку и…не успела взмахнуть ею. Лезвие прошлось в миллиметре от кожи, даже слегка коснулось ее. Меня схватили за руку, но я отчаянно сражалась, я держалась за проклятую крышку и не давала выдрать из рук, мне кажется, я даже несколько раз полоснула Вепря по груди или по лицу. Я не видела. Я запретила себе на него смотреть. Только выдернуть руку и порезать, глубоко, быстро или его, или себя. Но мне не давали. Он был слишком силен, а я ослабла от страха, голода и напряжения.

Борьба длилась недолго, он отобрал лезвие и отшвырнул в сторону, а я вцепилась в его руку. Я орала, я выла и билась, как в агонии…пока не ощутила под своими пальцами отсутствующую фалангу…чуть выше – изогнутый шрам, и не распахнула широко глаза, схватив губами раскаленный воздух.

Мгновение…наномилисекунды…чтобы полететь в адскую черную пропасть. Чтобы молча заорать до разрыва голосовых связок от узнавания. Сердце болезненно вздрогнуло, остановилось и судорожно забилось снова с такой силой, что казалось, разорвет мне все внутренности от скорости течения вспенившейся крови.

Он мог быть совершенно без кожи, он мог быть без лица, без тела и без костей. Я бы узнала его. И все эти жуткие развороченные шрамы исчезают один за другим, на лысой голове отрастают волосы, исполосованные губы становятся чувственно изогнутыми… И я вижу своего Тамерлана. Он здесь…ЭТО ОН…пришел за мной. НО ЧТО ЖЕ ТЫ СДЕЛАЛ С СОБОЙ? ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ, ТАМЕРЛАН? ЗАЧЕМ? Какой же ты сумасшедший…До дрожи хочется провести руками по его шрамам, по его ранам и ожогам. Так хочется, что я сжимаю и разжимаю пальцы.

Слезы застилают глаза, наполняют их туманом, все тело начинает дрожать, и я чувствую, как вся соль моей любви к нему, моей дикой одержимости этим сумасшедшим психопатом катится по щекам, струится по шее. Я захлебываюсь этой солью и вижу… вижу, как чернота мутнеет, как из узких глаз точно так же сочится боль…вся наша с ним общая боль. Впервые вижу его слезы. Они смешиваются с грязью и кровью, сочащейся из порезов, которые нанесла ему я. Все это время его ладонь сжимает мои волосы на затылке, а другая рука заламывает мою руку за спину…ту руку, в которой я держала крышку.

Израненный, уставший, измазанный грязью это он там внизу сражался за меня, он рисковал своей жизнью. Боже мой…я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, любимый.

Губы дрогнули, и я увидела, как его голова слегка качнулась, запрещая мне говорить…Я знаю. Знаю, что говорить нельзя. Иначе зачем бы ты терпел такую адскую боль, стирая черты своего лица, делая себя неузнаваемым. Сумасшедший, чокнутый…какой же ты ненормальный. Как же дико я люблю тебя, Тамерлан. Ты слышишь? Слышишь, как я кричу, что люблю тебя? И пальцы на затылке шевелятся в ласке, гладят волосы. Такой мимолетной и нежной ласке, что становится больно, как от самой невыносимой пытки.

– Хватит любоваться! Давай! Вые*и ее! Ты! Хренов зверюга! Покажи, какой ты в постели!

– Та он кастрат. Эй! Заберите у него телку и отдайте нам!

– Дааа! Отдайте нам! Мы сами ее отымеем!

Исполосованные губы сжимаются в скорбную линию, челюсти дергаются от напряжения. Но я вижу только его глаза. Они кричат, они вопят так громко, что кажется, у меня разорвётся сердце от его крика. И эти глаза…они знают меня, они знают свою Ангаахай.

И все. И больше ничего не страшно. Весь мир может взорваться. Рывком поднял за шиворот с пола, толкнул к задней стене клетки. Смотрит только в глаза, тяжело со свистом дыша, так, что огромная грудь, покрытая вывернутыми шрамами от ожогов, бешено вздымается. Он не прекращает…плакать. По его щекам катятся и катятся слезы, а рот скривлен в адской гримасе. И я знаю почему…потому что сейчас ему придется это сделать. Потому что, если не сделает…могут заподозрить, могу отобрать…да что угодно могут. И я едва заметно киваю…закрываю глаза и открываю.

– Давай, пометь свою шлюху! Или ты импотент?! Эй! Заберите у него игрушку, он не хочет трахаться! А мы хотим!

Грохочут в других клетках, стучат кружками по решеткам.

Развернул лицом к клетке, вдавил в прутья. Ласки и подготовки не будет…ничего не будет. Потому что живодер Вепрь не будет готовить шлюху к сексу. Потому что ни одна тварь не должна ничего заподозрить. Закрыла глаза и закусила губы, вцепилась в решетку, чувствуя, как пристраивается сзади, как рвет нижнее белье. Перед глазами мы с ним…счастливые, влюбленные, стонущие от наслаждения.

– Покажи ее нам! Эй! Сука! Так не честно!

– Ты закрыл ее собой! Ублюдок!

Стараюсь расслабиться, стараюсь думать только о том, что это он…что это мой мужчина…не получается. Слишком напряжена, слишком все больно и остро, чтобы смочь, и от резкой боли проникновения темнеет в глазах. Прокушена губа до крови, и мне не дают передышки… а он и не может ее дать. Толчки болезненны на сухую…мне кажется, меня разрывает, и я чувствую, как его мокрое от слез лицо прижимается к моей шее, к моему затылку. Он рычит…и жалобно целует мою шею, прячась в моих волосах, сдавливая одной рукой мою талию, а другой сжимая грудь. Потерпеть…немного…потерпеть. Но каждый толчок настолько болезнен, что мне кажется, я сейчас умру, не выдержу, не смогу его принять и впустить в себя, и он продирается насильно.