Но…я видела то, во что сама до сих пор не могу поверить. Может быть, мои глаза меня обманули, может быть, мне слишком сильно захотелось, чтобы подделка оказалась оригиналом…но я видела, видела, как Джая лизнула ее лицо. Преданно, радостно, с восторгом… а ее не обманешь. Джаю никогда и никто не может обмануть, и она никогда и никого преданно не лизала. Только Веру. Только ее она признавала своей хозяйкой. Даже отец всегда был на втором месте. Я… я теперь не знаю, во что мне верить и, мне кажется, я схожу с ума. Вспоминаю, как она говорит, как склоняет голову к плечу, как ест, как прикрывает глаза и как трогает пальцами волосы у уха. И теперь мне кажется, что…что это не Алтан…не чужая женщина. Мне кажется, что это моя Вера, и я схожу с ума».

Его маленькая добрая девочка попала в паутину обмана точно так же, как и он сам. Она страдает точно так же сильно и не может с собой совладать.

– Поэтому ты ушла, Эрдэнэ? Неужели ты, и правда, ушла сама?

За стенкой послышался жалобный плач, и руки с тетрадью опустились. Внутри все дернулось, сердце больно заныло, и он быстрыми шагами прошел в детскую и сам не понял, как взял с кроватки маленького Галя на руки. Посмотрел в голубые глаза, и собственные вдруг стали плохо видеть, помутнели.

Прижал малыша к себе, укладывая маленькую головку на свое плечо, и покачивая начал ходить по комнате…вспоминая, как Ангаахай пела его сыновьям колыбельную…она говорила, что прочла ее в старинной легенде, в одной из книг, на обложке которой мощный черный волк завывал на луну, а женщина с красными волосами гладила маленького волчонка. Его птичка столько раз пела эту песню, что он сам выучил ее наизусть и теперь тихонько напевал Галю, всматриваясь в темноту подернутым дымкой печали взглядом и чувствуя всепоглощающую любовь внутри…настолько же сильную, насколько и пугающе невыносимую. Любовь к своему ребенку.

Спи, сыночек, мой родной,

Мой любимый, золотой,

Спи, сыночек, засыпай,

Глазки-звезды закрывай.

Спи, сыночек, спи, малыш,

Завтра утром побежишь

По полянам босиком.

Мама следом за тобой.

Если птенчик упадет,

Мама сыночку найдет,

От беды убережет

И закроет от дождя,

От болезни, от огня,

От врага и от беды,

Спрячет мальчика в любви…

Спи, сыночек, мой родной,

Мой любимый, золотой,

Спи, сыночек, засыпай,

Глазки-звезды закрывай.

С солнца ниточку зимой,

Прядь снежинки в летний зной,

Сноп соломки на гранит,

Пусть Иллин тебя хранит,

Боль слезами исцелит…

Боль слезами исцелит…

Спи, сыночек, мой родной,

Мой любимый, золотой.

Спи, сыночек, засыпай,

Глазки-звезды закрывай…

(с) Ульяна Соболева. Колыбельная

из «Легенды о проклятых. Ослепленные тьмой».

Я уставала так, что есть не хотелось. А если и хотелось, то кусок в горло пролазил с трудом. Единственное, что радовало – это ежедневная встреча с детьми. Их выводили на прогулку, и я через сетку рабицу могла жадно следить за тем, как они играют в мяч, катаются на качели. Иногда они подбегали к ограде и смотрели на меня, а я со слезами на глазах смотрела на них. И ничего больше мне было не нужно. Только видеть моих мальчиков, только дышать воздухом вместе с ними и понимать – ради чего я все еще жива и все еще терплю весь этот кошмар, не наложив на себя руки. После такой огромной любви страшно очутиться в болоте ненависти с безумцем.

Когда я забывала поесть, Сума приносил мне сверток из столовой и заботливо оставлял под дверью. И вот эта чужая забота трогала до слез и доводила до исступления. Потому что до безумия хотелось, чтобы меня жалел тот, другой, тот, кто превратил нашу жизнь в ад…Я могла бы напомнить ему, могла бы рассказать о тех моментах, которые знали только мы вдвоем…но моя память, она хоть и вернулась, все равно была обрывочной и неточной. Иногда я путала события, иногда не могла вспомнить, что произошло раньше, а что позже, и я боялась, что мои воспоминания могут быть полуфантазией, снами и разозлить, взбудоражить его еще больше.

Я снова начала его бояться, как когда-то, и пусть проблески былого ослепляли до тошноты, я все равно ловила себя на мысли о том, что этот психопат, которым он стал, внушает мне суеверный ужас вперемешку с дикой жалостью и отчаянием. Как бы сильно мне хотелось его исцелить, и в то же время я была бессильна что-либо изменить. Оставалось лишь надеяться на чудо.