— Говори, — бросил я резко, голос мой был как сталь, хладнокровный и жестокий. Я не привык ни перед кем расшаркиваться.

Он кивнул, глядя на свою медицинскую карту, словно это была его единственная опора в этом разговоре.

— Состояние вашей супруги крайне тяжёлое, — его голос звучал осторожно, словно он боялся, что каждое слово может стать последним для него. — Огнестрельная рана на голове привела к значительному повреждению мягких тканей и черепа. Пуля, к счастью, не проникла в мозг, но вызвала обширную гематому и значительное кровоизлияние.

Мои кулаки сжались сами собой, как только эти слова достигли моего сознания. Голова? Пуля в голове? Как долго это продолжится? Как долго её жизнь будет висеть на волоске?

— И что это значит? — процедил я сквозь зубы, с трудом удерживая себя от того, чтобы не схватить его за воротник и не потребовать немедленного объяснения.

Врач нервно сглотнул, стараясь сохранить спокойствие.

— Мы провели трепанацию черепа, чтобы уменьшить внутричерепное давление и удалить гематому, — продолжил он, его голос оставался ровным, но я слышал, как он едва сдерживает тревогу. — В данный момент она получает инфузии маннитола для уменьшения отёка мозга, а также антикоагулянты для предотвращения тромбообразования. Мы ввели седативные препараты, чтобы уменьшить её двигательное возбуждение, и поддерживаем её на аппарате искусственной вентиляции лёгких.

Каждое его слово было как удар молота. Внутри всё кипело, но я старался держать себя в руках. Сейчас не время для ярости. Сейчас время для действий. Но что я могу сделать? Я привык контролировать всё, но сейчас всё, что я могу, это ждать и надеяться.

— Каковы её шансы? — спросил я, стараясь удержать свой голос от дрожи, которая подступала к горлу.

Врач на мгновение замолчал, и это молчание было хуже любого ответа.

— Шансы на восстановление есть, но они невелики, — наконец произнёс он. — Мы делаем всё возможное, но пока она находится в коматозном состоянии, трудно сказать что-либо определённое. Если её состояние не улучшится в ближайшие несколько дней, может потребоваться более агрессивное лечение, включая оперативные вмешательства.

Я почувствовал, как её рука в моей стала ещё холоднее, и ярость внутри меня вспыхнула с новой силой. Они могут говорить о шансах, о возможностях, но для меня есть только один исход. Она должна выжить. Должна вернуться ко мне.

— Как долго она может оставаться в таком состоянии? — спросил я, стараясь скрыть растущее напряжение, которое буквально разрывает меня изнутри.

— Это зависит от многих факторов, — ответил врач, его голос был таким же ровным, как и прежде, но я видел, что он понимает всю серьёзность ситуации. — В первую очередь, от того, как её организм будет реагировать на лечение. Мы постоянно мониторим её состояние, вводим препараты для поддержания артериального давления и контролируем уровень кислорода в крови. Важно предотвратить развитие инфекций и других осложнений.

Я стиснул зубы, стараясь не дать волю эмоциям. Это не должно было случиться. Она не может умереть. Не она.

— Ты должен спасти её, — произнёс я, и в моих словах была угроза. — Я не позволю, чтобы она умерла. Понял меня?

Он встретил мой взгляд, и в его глазах я видел смесь сочувствия и сдержанности.

— Мы сделаем всё возможное, — повторил он, но это звучало как пустые слова. — Но, пожалуйста, поймите, что её состояние критическое, и мы должны быть готовы к любому развитию событий.

Я не ответил. Я продолжал смотреть на Вику, чувствуя, как её жизнь медленно ускользает. Я не могу позволить себе думать о худшем. Она должна выжить. Она должна вернуться ко мне. И я сделаю всё, чтобы это произошло, каким бы долгим и трудным ни был этот путь.

Но улучшений не наступило. Вика впала в кому. Врачи говорили, что её состояние по прежнему критическое, что шансов мало, что, возможно, она никогда не проснётся. Они предложили отключить её от аппаратов. Они говорили это, глядя мне в глаза. Эти слова звучали как приговор, как удар в самое сердце. Отключить? Моё тело напряглось, как пружина, готовая лопнуть от ярости и адской боли. Как они могли даже предложить такое?

— Нет, — прорычал я, чувствуя, как внутри меня всё кипит. — Я не позволю. Она будет жить.

Мои слова звучали, как приказ. Я видел, как врачи переглядываются между собой, но они знали, что спорить со мной бесполезно. Они боялись меня. И правильно делали. Никто не посмеет решать за меня судьбу Вики.

Я оставался с ней каждый день, каждую ночь. Сидел рядом с её кроватью, держал её за руку, говорил с ней. Я рассказывал ей о том, как мы будем жить дальше, как всё будет хорошо. Я знал, что она меня слышит. Я чувствовал это. Каждый день был борьбой — борьбой за её жизнь, за её возвращение ко мне. Я не мог спать, не мог есть. Вся моя жизнь была сосредоточена в этой комнате, возле её кровати.