— Сейчас же организуйте патрули, — его голос звучал жёстко, сдержанно. — Перекройте все въезды и выезды из города, направьте людей к церкви и в жилые районы. Пьетро, — он указал пальцем на самого надёжного из своих людей, — возьмите ещё четверых и обыщите каждый закоулок. Я хочу, чтобы каждый, кто произнесёт хоть слово против Альберто, получил предупреждение. Прекратить самосуды! Всем мирным гражданам велеть оставаться дома, по домам пустите слух, что Чезаре — это дело самого Лоретти, и никто больше не вправе вмешиваться.

Комната замерла, как и люди, впитывая приказы как губка. Пьетро едва кивнул, молча исполняя каждый приказ. Лоретти знал — люди из его ближайшего окружения не подведут, но и ему самому предстояло сделать всё, чтобы не дать городу сойти с ума. Ему понадобилось всё его влияние и власть, чтобы толпа хотя бы на мгновение унялась. Лоретти стиснул зубы и, не теряя времени, направился в сторону здания полиции. Его единственной задачей стало как можно быстрее добраться до начальника полиции, настоять, чтобы каждый гвардеец вышел на патруль, чтобы каждый был на стороже.

На улицах тем временем начиналась вакханалия — где-то поднимались крики, и безумие захлёстывало целые кварталы. В этих выкриках слышалось неистовство, клокотавшее в народе, и если бы Лоретти не знал этого города всю свою жизнь, то сейчас не узнал бы его. Здания сотрясались от проклятий, от рубленых фраз, полных ярости, которая выплёскивалась наружу, как ненависть давно зреющая в народе.

Лоретти был рядом с дверями полиции, когда с другой стороны улицы увидел толпу мужчин — человек двадцать с факелами, их лица искажённые злостью, словно они сами только что вышли из ада. Кто-то выкрикивал:

— Убьем дьявола! Уничтожим лже-падре! Да сгорит он в своём логове! Жечь дом!

Лоретти бросился через улицу, распахнув дверь полицейского участка как вихрь, и поднял взгляд на начальника, едва переводя дыхание. Начальник полиции стоял, напряжённо слушая шепоток из холла, и, казалось, всё ждал, что толпа ворвётся к ним с факелами прямо сейчас. Его бледное лицо обратилось к Лоретти, и в этом взгляде сквозила паника.

— Ваши люди уже на улицах? — голос Лоретти прозвучал жёстко и бескомпромиссно. — Ваша задача — охладить толпу, разбить их группы, ослабить. Я лично беру на себя падре Чезаре. Или мне, чёрт возьми, дать вам приказ ещё раз?

— Да, сеньор Лоретти, — сглотнув, начальник полиции коротко кивнул. — Мои люди уже патрулируют ключевые точки, но ситуация выходит из-под контроля. Они считают, что падре Чезаре…Альберто Лучиано, что он… что он…

— Их не волнует, кто он. Это уже не важно, они жаждут жертвы, а не правды! — Лоретти поднял руку, пресекая каждое слово. — Если понадобятся подкрепления, обращайтесь ко мне. Каждую улицу держать под контролем. А если увидите Альберто, докладывать мне немедленно. Никаких арестов, пока не скажу я. Он… — Лоретти замолк, голос его на мгновение дрогнул, — он мой сын. Поэтому если хоть один волос упадет с его головы я вас всех прикончу.

Эти слова прозвучали так тихо, так сдавленно, что начальник полиции вскинул на Лоретти взгляд, полный ужаса. Джузеппе не стал повторять — вместо этого он развернулся и вышел из здания, глядя перед собой с пустотой в глазах. Толпа его больше не волновала.

Анжелика стояла посреди полутёмной комнаты, дыша часто и прерывисто, чувствуя, как бешеным током по венам разливается едкий яд ярости. Она не могла больше выносить его. Она должна была сказать это вслух, ей нужно было произнести эти слова, выплюнуть их, как рвоту, как осколки, впившиеся в язык. Словно за плечами у неё стояла целая жизнь, вся обросшая ложью, давившая на неё всей своей тяжестью.

Рафаэль смотрел на неё с тем ледяным, извращённым наслаждением, которое появлялось каждый раз, когда он знал, что она в его власти. Он наклонился вперёд, впился в её глаза — глазами, полными ненависти и уверенности в своём безграничном праве. Месяцы их «брака» сошлись в один мерзкий миг, в одно немое противостояние, от которого ей хотелось кричать. Но она сдержалась.

— Ты не мой муж, Рафаэль, — её голос был холоден, как лезвие. — Никаких обязательств перед тобой у меня нет. Чезаре — не священник, а значит, ты — никто мне. Просто притворство, фарс, грязная комедия, на которую ты вынудил меня подписаться. Наш брак — ничто. Ложь, Рафаэль, ложь!

Её слова били, как пощёчины, но Рафаэль только прищурился, как зверь перед броском, лишь усмехнулся, обнажая зубы. Он сделал шаг к ней, жадно ловя её взгляд, полный презрения и отвращения. Он знал, как действуют его слова, как её ломают. Но теперь всё было по-другому. Она смотрела на него и не видела больше опасного врага — лишь цепную собаку, которая готова до последнего тянуть за собой всех и вся, лишь бы не дать ей свободы.

— И что это меняет, Анжелика? — он выдохнул это, как проклятье. Его глаза метались по её лицу, словно он видел её заново, каждый её нерв, каждое слово. — Думаешь, что можешь безнаказанно позорить мою семью? Ты и в самом деле веришь, что кто-то защитит тебя от того, что я могу сделать?