Я иду вниз по дороге, цепляясь ногами за рыхлые камни, спотыкаясь, не поднимая взгляда. Земля будто исчезла. Мир — стёрт. Воздух не нужен. Я — просто оболочка, пустая, отслужившая, идущая по инерции. Машина с охранником едет сзади — фарами вырезает мою тень из асфальта, как нож. Он молчит. Он знает: если сейчас скажет хоть слово — я взорвусь. Я шепчу себе под нос: «Ты кто?» — потому что не знаю больше. Не знаю, как зовут ту, что шла к дочери с открытым сердцем. Не знаю, кто та женщина, которую не узнали. Не знаю, зачем жива. Ни имени. Ни права. Ни будущего.

Вернулась в квартиру. Он сидит в кресле, как в троне. В темноте. Тень на лице, руки на подлокотниках, спина прямая, как будто держит мир. И вместе с ним — мою вину. Мою боль. Меня саму. Он не двигается. Не спрашивает. Не смотрит. Просто знает: я пришла. Я пришла не простить, не объяснить, не требовать. Я пришла потому, что больше некуда.

Я сажусь напротив. На край дивана. Как в суде.

Мы молчим. Оба. Минуту. Час. Вечность. Воздух между нами тянется, как ткань над могилой. В нём больше не слов. Только правда. Мы оба всё потеряли. Всё, что могли потерять. Остались только мы. Два сломанных тела в одной комнате. Он — со своей тьмой. Я — с тем, что умерло во мне. Мы сидим, как те, кто ждал конца. А он уже случился.

* * *

Он был другим. Совсем другим. Не тем, кто ломал стены, не тем, кто шептал мне грязные слова сквозь зубы, не тем, кто вытаскивал меня из ада и сжигал в нём снова. Он просто сидел. Молча. Глаза не светились, а гасли. Медленно. Угрюмо. Как огонь в лампе, когда кончается масло. И это было страшнее всего.

Я стояла посреди комнаты, будто на кладбище. Моя грудь больше не сжималась от злости. Только от ощущения потери, которое хлестало по внутренностям сильнее, чем любой удар. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь. Как будто меня не было. Как будто я — дым, выдох, сон, который ушёл. Я попыталась заговорить.

— Я была там… — голос сорвался, но я продолжила. — Я видела её.

Он не пошевелился. Только кивнул. Даже не мне — в воздух, в пространство, куда-то внутрь своей тьмы. И этот кивок убил меня больше, чем тысяча его проклятий.

Я подошла. Медленно. Сердце колотилось, как в последний раз. Протянула руку, положила ладонь на его. Не сжала. Просто коснулась. Его пальцы были холодные. Безжизненные. Он не отдёрнул. Но и не ответил. Мы были как два обломка, прижатые друг к другу в ледяной пустоте.

— Я не знаю, как дальше жить, — выдохнула я.

Он посмотрел на меня. Впервые. И в этом взгляде было всё: конец, пепел, одиночество. Он произнёс глухо:

— Я не живу. Я просто… не умер.

Вот и всё. Вот он — приговор. Не мне. Нам.

Я собирала вещи в тишине. Шорох ткани, застёжки, звук молнии на сумке — всё резало слух, как ножом по стеклу. Он стоял в дверях. Молчал. Не делал ни шага. И это — пугало больше, чем если бы он кричал. Мне хотелось, чтобы он сорвался, разнёс всё к чёрту, разбил стены, рявкнул. Но он просто смотрел. Как будто уже отпустил.

Я накинула пальто, шагнула к двери. Секунда — и его рука схватила меня за запястье. Хватка — как капкан. Глубоко, до боли, до кости.

— Отпусти, — сказала я, глядя на него снизу вверх.

Он медленно, очень медленно наклонился ко мне, и в его глазах не было ни гнева, ни жалости. Только дикая, рвущая изнутри боль. Он прошептал, почти выдохнул:

— Если уйдёшь… убей меня сначала.

Я застыла. Сердце пропустило удар. Он не кричал. Не давил. Не тряс. Просто смотрел, и в этом взгляде было всё: бездна, проклятие, рабство, любовь, которую не выносят живыми. Я не смогла дышать.

— Что? — выдохнула я, и голос дрогнул.

Он сжал запястье ещё сильнее.

— Убей меня, Вера. Потому что, если ты уйдёшь — я всё равно умру. Только медленно. Только, сука, до последнего вздоха.

Я хотела сказать что-то. Остановить. Ударить. Разорвать эту связь, но внутри уже всё плавилось. Он не давал мне уйти не потому, что был тираном. А потому, что без меня он рассыпался. Потому что сам не знал, как жить.

Я вырвалась. Но не убежала.

Мы оба стояли. На грани. Между любовью и гибелью. Между прощением и вечным адом.

Тошнота подкралась из ниоткуда. Тихо, предательски. Сначала я подумала — нервы, усталость, очередной виток безумия. Я ведь почти не ела, не спала, дышала чужим воздухом в чужой квартире, как пленница в золотой клетке. Сначала просто мутило по утрам. Потом голова закружилась так, что я чуть не упала в ванной. Всё поплыло. Ручка у раковины, кафель, отражение — смазанное, бледное, как будто я исчезала.

Я не сразу поняла, что именно не так. Всё внутри давно было нарушено, перемешано, изломано. Но организм оказался честнее, чем разум. Он знал раньше меня. И подал знак.

Задержка.

Я вспомнила — день, дата, неделя, вторая… и в животе будто ледышку положили. Он не защищался. Я — тоже. Потому что думала, что уже нечему зарождаться в этой пустоте. Думала, что ни одна жизнь не захочет расти внутри меня. Не здесь. Не сейчас. Не после всего.

Аптеку я заказала через курьера. Не могла выйти сама — Аслан ушёл, но охрана осталась. Мне даже шаг в сторону приходилось обосновывать. Я спрятала тест в кармане халата, дрожала, как будто крала у самой себя право на выбор.