Просто взял и поправил прядь её волос, будто это нормально. Будто у него есть на это право. Как будто её мягкие светлые волосы — это его территория.

Мир перед глазами вспыхнул красным.

Грудь сдавило так сильно, что я едва не разбил руль.

Нет. Ты ошибся, дружок. У тебя нет шансов. У тебя никогда не будет её.

Я выдохнул резко, глухо. Это не был обычный выдох. Это был контроль. Контроль, который удерживает меня от того, чтобы прямо сейчас выскочить из машины и врезать ему так, чтобы больше он к ней не подошёл. Чтобы не дотронулся ни пальцем, ни взглядом.

Но я сдержался.

Всё должно быть чисто. Продуманно. Потому что Вера — это мой наркотик. И у меня никогда не получится остановиться.

Вычислить его было проще простого.

Я сидел в машине напротив школы и смотрел, как он выходит из здания с группой коллег. Он шутил, махал рукой, обнимал кого-то за плечи. Вёл себя так, будто был королём этого чёртового двора. Я смотрел на него, и внутри меня холодно вспыхивала мысль: ты не понимаешь, что тебе осталось недолго.

Он не был осторожен. Номер машины, маршрут до дома — всё лежало на поверхности. Люди вроде него не думают, что могут оказаться чьей-то проблемой. Но он стал моей. Он пересёк черту, когда коснулся Веры.

Я знал, где и когда ударить.

Всё внутри меня дрожало от адреналина, от этого странного предвкушения. Это не просто ярость. Это точное, холодное решение убрать препятствие. Когда я вхожу в чужую жизнь, я не делаю это наполовину. Я иду до конца.

С той секунды, как я открыл её папку и увидел её фото, я понял: я не остановлюсь. Никогда.

Его я нашёл поздно вечером. Он возвращался домой. Один. Спокойный, ничего не подозревающий. В наушниках — даже шагов моих не слышал.

Темнота обволакивала улицу, скрадывала звуки.

Я не дал ему времени испугаться.

Первый удар пришёлся в челюсть.

Он пошатнулся, глаза широко раскрылись от шока, но уже через секунду он свалился на землю, как мешок с тряпками. Глухой стук, как будто упал не человек, а что-то бесформенное и ненужное.

Но мне этого мало. Недостаточно.

Я подхватил его за ворот куртки и потащил в переулок. Здесь никто не услышит. Хотя, честно, мне плевать, если услышат. Я знал, что успею.

Он застонал, что-то промычал, но я не стал слушать. Второй удар — в живот. Глухой звук, будто кулак встретился с мешком картошки. Он согнулся пополам, закашлялся, но я снова и снова впечатывал кулаки в его тело. Я слышал, как ломаются кости, как трескаются рёбра. Слышал, как воздух с силой вырывается из его лёгких.

Я не чувствовал ни усталости, ни жалости. Только холодное, уверенное спокойствие.

Мои удары — это не вспышка гнева. Это хирургическая точность. Это решение проблемы. Он мешал мне, а я убирал помеху.

Вера — моя. Я защищаю то, что принадлежит мне.

Его стон становился тише. Лицо бледное, почти бескровное, глаза закатываются, но я ещё раз ударил его в бок — для порядка, чтобы он запомнил это в теле, даже если в голове у него останется пустота.

Когда он упал лицом в грязь, едва дыша, я наклонился к его уху.

— Ты даже не помнишь, что произошло. Не пытайся вспомнить. Это ошибка, которая стоит жизней.

Он попытался что-то сказать, но слова больше не складывались в предложения. Только жалкое мычание, и я почувствовал его горячее дыхание на своей руке.

Я выпрямился, окинул взглядом его тело. Всё сделано. Он сломан. Больше не угроза.

Я вышел из переулка, запихнул руки в карманы и пошёл к машине. Адреналин всё ещё бурлил в крови, но внутри было тихо. Я знал: всё правильно. Всё так, как должно быть.

Он не дотронется до неё. Никто не дотронется. Я этого не позволю.

Позже я узнал из новостей, что он в больнице.

Черепно-мозговая травма. Переломы рёбер и руки. Частичная амнезия. Он не помнит ни меня, ни того вечера.

Идеально.

Но это не гасит огонь внутри меня. Это чувство, которое жжёт, как расплавленный металл, разливается по венам и не даёт ни секунды покоя. Я слышу его голос в голове. Вижу, как он коснулся её руки, как она засмеялась. Этот смех — я раздавлю его, затру, сотру из памяти.

Но даже мысль о том, что его больше нет рядом с ней, не останавливает бешеное сердцебиение каждый раз, когда я думаю о Вере.

Чуть позже.

Я стою напротив её дома, прислонившись к машине, и курю, наблюдая за подъездом. Я знаю её расписание. Знаю, когда она должна вернуться. Ветер хлестает по лицу, мороз пробирает до костей, но мне всё равно.

И вот она.

Идёт по улице с опущенной головой. Плечи ссутулены, шаг медленный, усталый. В этот раз она выглядит так, будто мир надавил на неё сильнее, чем обычно. Будто что-то внутри неё треснуло.

Может быть, она уже знает? Кто-то сказал ей, что её коллега в больнице?

Это даже лучше. Я хочу, чтобы она знала.