Я всегда любила раннюю осень, когда ветерок еще нежен, но воздух бодрит. В одной руке я держу тяжелый стакан охлажденного яблочного сидра, а в другой — телефон. Мой желудок скручивается. Все было прекрасно, пока не пришло сообщение. Теперь мое сердце бьется быстрее от беспокойства. Теперь патио кажется слишком открытым. Между мной и остальным миром нет двери, которую можно было бы закрыть. Я еще раз смотрю на сообщение, как будто взгляд вниз изменит то, что я увидела.

Трэвис: Тебе нужно перезвонить мне. Я заслуживаю чертового ответа от тебя.

У меня сжимается горло, отчасти от страха, но также и от гнева. Стиснув зубы, я кладу трубку и делаю большой глоток сидра, желая, чтобы он был с приправой. Черт, я бы даже выпила виски, чтобы смягчить остроту. Я ни черта не должна своему бывшему мужу. Он ничего не заслуживает от меня, не после всего, что он взял.

Но уровень гнева не достигает нужного уровня. Я должна быть в ярости, а вместо этого я раздражена и, если честно, немного напугана.

Потому что я все время думаю только о поцелуе.

Трэвис ничего не значит. Его пустые угрозы ничего не значат, когда Деклан Кросс просто поцеловал меня. Это был поцелуй, который согрел меня изнутри, как огонь посреди зимы. Он казался знакомым, в некотором роде, но также и совершенно новым. Немного опасным. Много запретного. А затем он ушел, почти бросая мне вызов следовать за ним. Если бы я последовала за ним, могло бы случиться все, что угодно.

— Все в порядке? — спрашивает мама, пугая меня и возвращая в настоящее, когда она снова садится напротив меня. Железные ножки стула царапают мощеную террасу, когда она задвигает свой стул обратно. Я провожу по узору на железном столе патио. Мой телефон вибрирует, и звук эхом разносится по металлу.

Улыбка, которую я выдавливаю из себя, — фарс. Мы пришли до наплыва гостей на ужин, так что здесь практически никого нет.

— Да, все хорошо. — Моей маме не нужно разбираться с этим беспорядком. Это моя обязанность — убирать. Поэтому я делаю все возможное, чтобы успокоить беспокойство в ее взгляде.

Я бросаю взгляд на свой телефон, ожидая увидеть что-то похуже от Трэвиса. Но номер на экране не его. Это номер, который я не сохранила в своем телефоне.

Неизвестный: Это коллега господина Кросса. Если вы присоединитесь, то с этого момента будете работать исключительно на него. Я понимаю, что такая смена профессии может быть неожиданной. Если вы предпочитаете уйти в отставку, прошу сообщить мне.

Черт возьми. Что? У меня кружится голова, когда я сижу напротив матери, пытаясь скрыть каждую реакцию. Я не знаю, что думать. Быстро моргая и окруженная только свежим воздухом, я все еще почти не могу отдышаться. Мое сердце колотится, когда я перечитываю сообщение, убеждаясь, что я точно понимаю, что, черт возьми, происходит. Работаю исключительно на мистера Кросса. Это потому, что я не смогла работать официанткой, или… из-за того поцелуя?

Если вы предпочитаете уйти в отставку… Это меня не устраивает. Я сразу же настороже.

— Кровь только что отхлынула от твоего лица. Что происходит? — Темные глаза моей матери встречаются с моими через стол. Широко раскрытыми глазами я смотрю на нее. Я никогда не могла ничего скрыть от своей матери.

Хотя упоминать братьев Кросс не кажется благоразумным. Это похоже на ложь, но ей не нужно знать. Она будет волноваться до смерти. Особенно, когда я не имею ни малейшего понятия, о чем идет речь. Я переворачиваю телефон, чтобы экран не был виден.

— Трэвис присылал мне сообщения. — Я предлагаю альтернативную правду. Это облегчение — быть с ней честным, и это заставляет мое сердце сжаться, когда я опускаю любую часть этого.

Она тихо ругается на испанском, подбирает салфетку со стола, затем бросает ее обратно. Морщины вокруг глаз моей матери выдают ее возраст, но также и ее беспокойство. Я ненавижу этот ее взгляд. Это убивает часть меня, которая знает, что я была бы в лучшем месте в своей жизни, если бы только послушала ее много лет назад.

— Нет, мама, все в порядке. — Я быстро тянусь через стол и хватаю ее за руку. — Правда. Все в порядке. — Накрывая ее руку своей рукой, я подчеркиваю: — Я справлюсь.

Ее нижняя губа отвисает, как будто она собирается что-то сказать, но она решает не делать этого. Вместо этого она качает головой, ее короткий боб покачивается в такт движению.

— Я скажу твоему дяде.

Ее строгий голос вызывает ту же реакцию, что и я, когда был ребенком.

Я торопливо говорю ей:

— Не делай этого. Никому не нужно вмешиваться. — Убирая руку, она снова качает головой, глядя на свою чашку чая, которая теперь наверняка остыла.

— Ему нужно оставить тебя в покое. — Ее голос срывается, когда она это говорит, и мое сердце разрывается.

— Мама.

Она не хочет, чтобы мне причинили боль. Она не была убеждена, что мой переезд из ее дома был лучшей идеей, но мне пришлось это сделать. Мне двадцать пять. Мне нужно двигаться дальше. Мне нужно было что-то сделать из себя. Я не могла вечно прятаться в ее доме.