Его ритм неуклонно возрастает по мере того, как он делает толчки, нарастает, переходя в яростный темп, от которого моя грудь скользит по мрамору. Ник трахает меня так, будто ненавидит меня, будто каждый его толчок должен сломать меня.

И ему это почти удается.

Мои внутренние стенки сжимают его, побуждая продолжать, мое тело так близко к наслаждению, но я сдерживаю стоны, не давая ему ни малейшего повода остановиться.

Его рука перемещается к моей челюсти, и он откидывает мою голову назад, заставляя меня посмотреть ему в лицо. Он вонзается в меня, и я издаю дрожащий стон, переходящий в резкий крик.

— Вот так, — говорит он, и его голос скрежещет по моей плоти, когда он вырывается и снова погружается в меня. — Позволь мне услышать твои крики, пока ты принимаешь мой член, как хорошая девочка.

По команде мое тело отзывается, наслаждение распаляет нервы, и я вскрикиваю. Ник крепко сжимает мою челюсть рукой и прижимает свой рот к моему, а затем плюет мне в рот.

Это мерзкое действие так грязно и унизительно, но ощущение его языка, облизывающего мои губы, вытесняет все рациональные мысли из моего сознания, и я падаю прямо за грань.

В его глазах есть что-то дикое, потерянное и отсутствующее, полное безумие. Ник во мне, так близко, касаясь всего, так глубоко он в моей коже… даже эту безжалостную любовь, доставляющую ему боль, я принимаю.

Его рука обхватывает мое горло, не давая воздуху выйти из легких и заставляя давление в моем центре достигать пика, а другой рукой он хватает меня за бедро, выгибает мое тело и склоняет меня в идеальную позицию, чтобы принять его разъяренные толчки.

Я чувствую себя вульгарной и развратной, но я никогда не была такой живой. Похоть пылает в венах, а ноги дрожат, когда я раздвигаю бедра шире, желая, чтобы он вошел глубже. Голова становится легкой, а спину покалывает от предстоящей разрядки…

И вдруг он снова выходит. У меня вырывается крик разочарования, а грудь сотрясает рыдание. Он поднимает руку и сильно сжимает мой сосок, извлекая из меня еще один сладострастный звук, и ему нравится каждый развратный момент моих мучений.

Он делает это снова и снова, с каждым разом все больнее, а мое тело содрогается и пульсирует от неудовлетворенной потребности.

Единственное удовлетворение, которое он дарит мне, — это когда я слышу его стоны боли, зная, что сеанс пыток причиняет ему не меньшие мучения из-за раны.

При этой мысли дымка похоти, окутывающая меня, начинает рассеиваться, и в кровь впрыскивается адреналин. С приступом ясности я понимаю, что это, возможно, мой единственный шанс.

Один момент колебаний, когда он погружается в меня, опустошая мое тело, мой разум, разрушая то немногое, что у меня осталось, а затем я прислушиваюсь к маленькому голосу разума, пытающемуся быть услышанным над ядовитым удовольствием, разрывающим меня.

Когда он закончит, то убьет меня.

Поэтому, когда он вырывается, чтобы лишить меня оргазма, я тянусь за спину и нащупываю его перевязанный живот. Я вдавливаю большой палец в рану, разрываю полоску промокшего хлопка и добираюсь до швов.

Его рык прорывается через мое плечо, когда он отпускает свою хватку на моей шее. Откинувшись назад, я, спотыкаясь, падаю на колени, сильно ударяясь о пол в душе, а затем выползаю из кабинки.

Насквозь промокшая, я успеваю добежать до разбитой двери, прежде чем его рука цепляется за мою лодыжку и тащит меня обратно.

Глава 15

И ЗЛЫМ БЫЛ ЧАС, КОГДА ОНА УВИДЕЛА И ПОЛЮБИЛА

Доминик

Ярость — это демон, бушующий в моем черепе. В животе болит так, будто меня сшили колючей проволокой, но эта боль меркнет по сравнению с безжалостной потребностью, заставляющей меня ползти за Бриа, хватать ее за лодыжку и тащить под себя.

Ее маленькое влажное тело легко скользит под моим. Коленом я прижимаю ее бедро к ковру, а руки фиксирую и закидываю за голову. Оскалив зубы, я прижимаю ее тело к своему, чувствуя теплую струйку крови, просачивающуюся сквозь повязку.

Я чертовски хотел, чтобы ее крики послужили прелюдией к ее наказанию, но с каждым незащищенным толчком в нее моя решимость слабела, и я терял себя. Моя ненависть была направлена исключительно на то, чтобы трахнуть ее так сильно, чтобы она даже не вспомнила имя своего телохранителя.

Я настолько болен, настолько извращен этой девчонкой, что, хотя я уже мертвец, когда выхожу из "Катакомб", она все еще занимает все мои мысли. Мои тело и душа привязаны к ней так, что я никогда не смогу их разорвать.

Ее влажные волосы спутались на шее, она извивается подо мной, хрипя от бесполезной борьбы. Наконец ее глаза фокусируются на моих, улавливая мерцание свечного света в янтарных глубинах.

— Убей меня уже, — говорит она, вздымая грудь. — У меня больше нет ничего, что ты мог бы взять.