— Я убивал своих людей, — говорю я, и мой тон столь же уверенный, сколь и смертельный. — И я сделаю это снова.

Кассатто медленно и размеренно ходит вокруг меня.

— Убить члена своей группы — все равно что убить семью, — говорит он. — Иногда это необходимо. По законам клана, это считается убийством чести, чтобы очистить кровь.

Ндрангета известны тем, что враждуют между собой в своих семьях. К черту законы их клана. Я убивал Примо и Себа не для того, чтобы запятнать свою репутацию, очистить свою гребаную родословную.

В мафии то, что я сделал, считается предательством. Я предал своих людей — людей, которые доверили мне свои жизни — ради нее.

Кассатто высоко поднимает подбородок и смотрит на меня сверху вниз.

— Ты клянешься мне в верности, Доминик Эрасто?

Без колебаний я отвечаю:

— Да.

С этого дня я посвящаю свою жизнь служению Ндрангете, клану Кассатто. Я отказываюсь от своих прав по рождению, от своего наследия и становлюсь одним из них.

И все же, пока я даю клятву, обрекая свою душу на адское пламя, я не отрываю от нее глаз.

Она — cielo (итал.: небо), sole (итал.: солнце), angioletta — (итал.: мой маленький ангел).

И однажды она станет моей погибелью.

У одержимости есть имя.

Брианна Кассатто.

Глава 2

МНОЙ МГНОВЕННО ОВЛАДЕЛА ЯРОСТЬ ДЬЯВОЛА

Доминик

Наши дни

Чтобы накормить монстра, я должен пустить кровь.

Мой кулак натыкается на твердые очертания челюсти. Натянутая кожа на костяшках пальцев трескается от жгучего удовлетворения. Темно-красная кровь, льющаяся из разбитого рта Джино, подпитывает мой следующий удар.

Влажный звук моего кулака, соприкасающегося с его окровавленной плотью, эхом разносится по веранде.

— Босс… — Лука пытается дотянуться до меня сквозь красную пелену, застилающую мне глаза. Его голос звучит приглушенно, а в ушах хаотично отдается бешеный стук моего сердца.

Он все еще называет меня так, хотя я лишился этого титула два года назад, пав с небес, как бескрылый ангел. Шрамы на моей спине доказывают, каким демоном я стал.

Когда сквозь кровавый дождь раздается хруст разбитого носа Джино, мой некогда преданный солдат отступает. До меня не добраться. Не сегодня. Не тогда, когда я не могу ударить кулаком по лицу, которое мне так хочется искалечить.

Вместо этого Джино принимает мой гнев на себя.

Торговец оружием был настолько глуп, что попытался продать бракованные боеприпасы в ходе недавней сделки. Он жадный наемник-одиночка. Никто не будет по нему скучать и не придет искать возмездия. Я должен просто сунуть дуло своего пистолета ему в рот и нажать на курок.

Но это было бы слишком быстро и не причинило бы достаточной боли.

После того, что моя мать рассказала мне сегодня вечером, я решил взять боксерскую грушу, чтобы выплеснуть накопившуюся агрессию.

Прошло два гребаных года.

А Джино просто оказался настолько глуп, что показал свое лицо.

Я наношу еще один удар по этому распухшему лицу, теперь я едва могу отличить его разбитый нос от изуродованного рта. Он буквально превратился в кровавое месиво.

Ценой неимоверных усилий Джино поднимает дрожащую руку, чтобы остановить мой следующий удар.

— Ник… пожалуйста. Я все исправлю. Передай Кассатто, что я все исправлю.

Его слабая просьба раздражает меня почти так же сильно, как и то, что он называет меня по имени. Как будто я всего лишь лакей Кассатто, как будто я никогда не занимал высокого положения, как будто я просто Ник.

А не Доминик Эрасто, дон мафии Венета.

Право первородства, украденное у меня моей собственной кровью.

— Друзья зовут меня Ник, — говорю я, сердито глядя на него сверху вниз. — Двуличные куски дерьма не имеют такой привилегии. — В довершение я наношу сокрушительный удар ногой ему в лицо. — И это не имеет никакого отношения к Кассатто. Это для моего собственного гребаного удовольствия.

Эта извращенная жажда крови была привита мне в нежном пятилетнем возрасте. Мой отец с неподдельной яростью и жестокостью забил одного из своих капо бейсбольной битой до смерти, а я наблюдал за этим со своего места за завтраком.

Кровь покрывала мой омлет, как кетчуп. Отец заставлял меня съедать каждый кусочек.

Когда моя крошечная ручка сжимала игрушечный самосвал, я сразу решил, что никогда больше не буду есть кетчуп и играть в бейсбол. Впрочем, это не имело особого значения. К двенадцати годам я уже убил человека по приказу отца, и тогда я стал мужчиной.

Жизнь мафиози — это своеобразный вид спорта.