Дмитрий же каким-то образом умудрился сохранить всё в чистоте во время процесса, поэтому сразу после готовки мы переместились на террасу, где вместо обычного стола был накрыт низкий квадратный столик, а вокруг него на полу разложено много мягких подушек.

Никаких свечей. Никаких цветов. Никакой лиричной музыки. Место для ужина не похоже на романтический уголок для влюблённых. Скорее, для старых друзей, которые решили уютно посидеть на свежем вечернем воздухе. И что-то мне подсказывает, что Титов не просто так привёл меня именно сюда, а с целью помочь почувствовать себя комфортнее. Как дома. И нужно сказать: он не прогадал.

– Почему все тебя называют Кара? – новый вопрос Дмитрия сбивает с толку.

Он много о чём уже успел спросить о моей жизни: о детстве, об отношениях с семьёй, об учёбе и планах после университета, и я обо всём ему рассказывала, но в этот раз теряюсь с ответом.

– В смысле почему? – проглотив еду, уточняю. – Это моё имя.

– Тебя зовут Каролина. То есть сокращённо логичней было бы называть Каро или Лина, а не Кара.

– А, ты об этом, – смачиваю горло небольшим глотком белого вина, приятно согревающим меня изнутри и чуть успокаивающим. – Потому что когда-то давно, ещё в детстве, после моей очередной выходки, опозорившей всю семью, какой-то умник в своей статье написал, что я «Божья кара» династии Гордеевых.

– И тебя это нисколько не задело?

– А почему должно было? На правду ведь не обижаются. Да и мне тогда вроде лет десять было, для меня вся жизнь казалась сплошным весельем. Я просто посмеялась над его словами и потребовала всех начать называть меня именно Кара, а не Каро.

Дмитрий улыбается и отпивает вино, глядя мне пристально в глаза. Весь ужин так, сволочь, делает. И во время готовки, и пока сидим рядом друг с другом, буквально в полуметре. Нервирует. Напрягает. Как будто специально хочет, чтобы я подавилась его изумительно вкусной пастой.

Никогда не имела боязни прямых взглядов, но с Дмитрием, кажется, она с каждой секундой всё больше начинает развиваться. Однако я не проиграю. Ему не смутить меня своими нескончаемыми, пробирающими до нутра взглядами.

– А что насчёт тебя? – нарушаю затянувшиеся гляделки, и Дмитрий вопросительно приподнимает бровь. – Может, наконец расскажешь и о себе хоть что-нибудь? А то меня закидал вопросами, а сам ничем не поделился, – с ноткой упрёка подмечаю я.

– Что именно ты хочешь обо мне узнать?

– Вообще-то, я ничего не хочу о тебе знать, но уж лучше ты начнёшь рассказывать что-то, чем я продолжу говорить о себе. Не люблю я это, – признаюсь и всасываю очередную спагеттину.

Дмитрий же начинает шире улыбаться от моих слов, будто я только что сказала, что хочу знать о нём всё-всё-всё, а не наоборот.

Поразительный чудак.

– Что ж… – вздыхает и недолго задумывается. – Мне не повезло так, как тебе, – у меня нет ни родных братьев, ни сестёр. Только кузен. Я никогда не был женат. Детей нет. Питомцев тоже, но очень хочу завести собаку. А, может, даже две. Люблю все активные и экстремальные виды спорта, свободное время предпочитаю проводить на природе, а насчёт работы… Думаю, ты слышала о том, что семья Титовых испокон веков занимается логистикой и строительством.

– Не слышала. Мне никогда не были интересны другие семьи Золотой десятки.

– В таком случае теперь ты знаешь, чем занимается моя семья. А точнее – я и мой кузен Давид. После того как наши отцы и матери погибли при взрыве, мы с ним – единственные оставшиеся в живых Титовы.

– Мне жаль, – вырывается у меня с грустью.

Я могу как угодно относиться к Дмитрию, но не посочувствовать потере родителей я не в силах. Это ужасная трагедия. Мне ли не знать, каково это – быть сиротой. Даже врагу такого не пожелаю.

– Мне тоже, – отзывается он. – И насчёт твоих родителей, и насчёт своих, но, к сожалению, только самые везучие из Золотой десятки умирают своей смертью, а не от чьей-то руки.

– Мою маму никто не убивал. Она умерла от рака, когда нам с Ари было по два года.

– Знаю. И в такой медленной, мучительной смерти тоже мало приятного.

– Согласна, – вполголоса отвечаю и перевожу взгляд на тёмное море.

Боль за страдания мамы, которую никогда не знала, спазмами отдаётся в груди. В горле горчит, а к глазам подступают слёзы.

– Прости, мне не следовало это говорить.

Я вздрагиваю, когда ощущаю горячее прикосновение к своей руке. Прямо-таки обжигающее и в то же время посылающее рой мурашек на кожу. Я отдёргиваю руку раньше, чем успеваю посмотреть на то, как ладонь Титова накрывает мою ладонь.

– Я же просила не трогать меня без разрешения, – бурчу, стреляя в Титова негодующим взглядом. От грусти не остаётся и следа.

– А я сказал, что постараюсь держать себя в руках. Но это не значит, что у меня всегда будет получаться.

– Ты невыносим, – констатирую и делаю глоток вина.

– Ты, знаешь ли, тоже не подарок.

– И тем не менее ты хочешь на мне жениться.