– Ты достаточно проявила себя, и у тебя есть эта хватка, дети тебя обожают. Да все тебя обожают, даже те ребята, которые вечно грозятся перерезать нам провода, и в особенности наши попечители… – на этих словах она хохотнула себе под нос. – Вот новый адрес, съезди туда, осмотрись. Как раз сегодня у них что-то вроде рейда на стадионе, так что встретишься с руководством, – снова этот смешок, от которого мне сделалось не по себе.

– Ладно, я поеду, но при одном условии. – Мардж уставилась на меня, подавляя смех. – Если я решу управлять этим местом, вы не будете вмешиваться в мои дела и указывать.

Я вытянула эту карту в надежде, что она откажется и мне не придется в действительности тащиться на другой конец города, чтобы заявить о себе как о новом руководителе. На самом деле даже ожидала, что она рассмеется и прогонит меня дальше вести занятие.

– Принято к сведению, – довольно кивнула она. – Удачи тебе, юная леди. Видит Бог, она тебе понадобится.

Я не стала уточнять, что Мардж имела в виду, принимая во внимание ее возраст и тот факт, что большую часть времени я понятия не имела, о чем она толкует.

Осень в Бостоне стала моим любимым временем года. Там, где природа увядала, я ощущала прилив чего-то теплого, дарящего энергию, и, возможно, просьба Мардж и мое поступление на факультет классического танца были тому виной. Несмотря на все опасения, я будто сбрасывала старую зудящую кожу.

Местность вблизи бухты Савин-Хилл действительно выглядела намного приятнее, чем унылые кварталы в Роксбери. Я вышла из такси, поправляя подол серого пальто, и для успокоения несколько раз провела рукой по волосам, собирая выбившиеся из пучка пряди обратно в прическу, но их тут же подхватило ветром, снова бросив мне в лицо.

Сумерки окрасили трехэтажное здание из темного кирпича в мистически-черный, высокие витражные окна и покатая черепичная крыша на фоне вьющейся вдоль стен зелени создавали ощущение, словно я перенеслась в другую эпоху. Все место не было огорожено, и поначалу я так и норовила заглянуть в некоторые из окон, в надежде увидеть отсюда интерьер.

Черно-золотая вывеска «Другая жизнь» красовалась на фасаде над дверью, но я струсила сразу войти внутрь, решив для начала прогуляться и осмотреться. Не знаю почему, но необъяснимая сила подталкивала в спину, подсказывая, что я иду в правильном направлении. Даже тот факт, что в темноте дважды споткнулась, не умолял уверенности. Обогнув все здание, я вышла к единственному ярко освещенному месту – стадиону, и присела на краешек трибуны, глядя на пустое футбольное поле перед собой. Мои руки дрожали от пронизывающего ветра, а горло сжималось тоской. Всего лишь дважды я видела его игры вживую, но пересматривала каждую из тех, что транслировали по телевизору, бессчетное количество раз. И всегда, абсолютно всегда мое сердце колотилось оглушительно сильно, стоило ему выбежать из туннеля на поле.

Сейчас, глядя в никуда, я задавалась вереницей вопросов. Где он? Что делает? И почему, ради всего святого, не удосужился связаться со мной? Вернется ли он вообще когда-нибудь?

Раньше пребывание вдали от дома не вызывало внутри ничего, способного растопить лед. Я скучал по временам, которые безвозвратно ушли, и был рад прозябать вдали от хаоса. Все изменилось каких-то полгода назад, а может, задолго до этого, просто тогда я был слишком слеп, чтобы разглядеть что-либо в тумане собственной ненависти к себе и этому миру.

Я уже говорил, что самое сложное для наркомана – встреча с правдой. Первую золотую фишку я получил, когда отец силой упрятал меня в реабилитационный центр. Именно тогда, пройдя путь длиной в двенадцать шагов, сдрейфил вслух признаться себе и окружающим, кем на самом деле являюсь. А фишку просто выкупил у другого парня, успешно завершившего курс, лишь бы отец от меня отвязался. Она почти ничего не значила, но у меня не было ничего более наглядного, чтобы оставить это Ливи, чем инструмент размытых обещаний, в гарантии качества которых я сомневался пять месяцев назад.

Теперь, крутя черную фишку в руке и стоя в тени стадиона, я смотрел на девушку, привязанность к которой текла по моим венам плавным тягучим потоком, нагревая кровь и оживляя все тело, я мог вслух прокричать, что абсолютно, целиком и полностью от нее зависим. Зачем какие-то другие вещества, если самая сильная ломка за всю мою жизнь случилась тем же вечером, когда поклялся не звонить и не писать ей, пока не пройду программу очищения. С каждым днем это становилось все более невыносимым, из душевных терзаний превращаясь в физическую боль, заглушающую даже моменты выведения лекарственных и не очень веществ. Разница была лишь в том, что я бы ни за что не согласился вытравить ее из своего организма добровольно. Минуты шли, а я все стоял и пялился, улыбаясь, как идиот, потому что теперь осознавал, насколько мама была права.