Сегодня вечером все должно пойти по-моему. Он стучит в дверь вместо того, чтобы отпереть ее ключом. Это плохой знак. Когда я открываю дверь, его лицо мрачное. Он не смотрит на меня.

– Привет, Калеб, – здороваюсь я.

Он ждет, когда я приглашу его войти, затем идет наверх, чтобы увидеть Эстеллу. Следую за ним в детскую. Сэм кивает ему, и Калеб берет у него ребенка. Она улыбается, как только видит его, и машет кулачками. Я немного завидую тому, что он так легко получает от нее улыбки.

Калеб целует ее в обе щечки, а затем под подбородком, отчего она хихикает. О делает это снова и снова, пока она не начинает смеяться так безудержно, что мы с Сэмом улыбаемся.

– Нам надо поговорить, – говорю я, стоя в дверях. Я чувствую себя посторонней, когда он находится в комнате с Эстеллой.

Он кивает, не глядя на меня, опять заставляет ее хихикать с помощью своих поцелуев и возвращает ее Сэму. Она тут же начинает плакать.

Я слышу, как Сэм говорит:

– Предательница, – когда мы выходим из комнаты и спускаемся вниз. Калеб оглядывается через плечо, как будто его тянет вернуться.

– Ты можешь увидеть ее после… – говорю я.

Я поставила чайник до его прихода. И теперь, когда мы заходим на кухню, он начинает свистеть. Завариваю ему чай, пока он сидит на барном стуле, сложив руки перед ртом. Я замечаю, что он покачивает ногой. Я опускаю чайный пакетик в кружку с горячей водой, стараясь не смотреть ему в глаза. Я отношу пакетик к мусорному ведру, когда он говорит:

– Ты встречалась с Оливией?

Моя рука застывает, чай капает на плитку и на мои брюки.

– Да.

Теперь я понимаю, почему он покачивает ногой.

– Ты вынудил меня это сделать. – Я наступаю на рычажок, открывающий крышку мусорного ведра, и бросаю в него чайный пакетик. И чувствую на себе его взгляд.

Он склоняет голову набок.

– Ты действительно этому веришь, да?

Я не понимаю, о чем он говорит. И опять играю с ногтем моего большого пальца.

– Она позвонила тебе? – Болтливая сучка, со злостью думаю я. А затем едва не впадаю в панику. Что она сказала ему?

– Ты не имела права, Леа.

– Я имела полное право. Ты купил ей дом!

– Это было до тебя, – спокойно говорит он.

– И ты не удосужился сказать мне? Я же твоя жена! Она вернулась, когда у тебя была амнезия, и обманула тебя. Ты не мог мне сказать, что купил этой женщине дом?

Он отводит глаза.

– Это сложнее, чем ты думаешь. Я строил с ней планы.

Сложнее? Это очень подходящее слово для того, чтобы говорить об Оливии. И я однозначно не хочу ничего знать о тех планах, которые он строил с ней. Он должен узнать правду. Мне надо заставить его понять правду.

– Я узнала все сама, Калеб. Она обманула тебя, когда у тебя была амнезия.

Он вскидывает одну бровь, глядя на меня. Возможно, если скажу ему правду, он наконец поймет, как я предана ему, как я люблю его.

– Я заплатила ей, чтобы она уехала из города. Она говорила тебе об этом во время суда? Она была готова продать тебя за пару сотен баксов.

Как-то раз я видела по телевизору, как разрушилась естественная плотина. Только что передо мной была живописная картина реки, окруженной деревьями, и вдруг эти деревья исчезли, когда обрушился берег. Разъяренная вода хлынула за угол, стирая все на своем пути. Это было неожиданно и жестоко.

Я вижу, как плотина обрушивается в глазах Калеба.

Глаза человека – это язык жестов его мозга. Если смотреть в них внимательно, то можно увидеть, как в них отражается правда суровая и ничем не прикрытая. Когда ты незаконнорожденная дочь проститутки и тебе нужно знать, о чем думают твои приемные родители, ты учишься читать по глазам. Ты видишь, как ложь становится правдой, как в глубине прячется боль, счастье вспыхивает люминесцентным светом. Видишь, как душу сокрушает ужасная утрата. То, что я вижу в глазах Калеба, это остаточная боль – боль, на которой выросла плесень. Боль такая глубокая, что кровь, слезы и сожаления не могут ее оправдать.

Что у нее есть такого, чего нет у меня? Она владеет правом собственности на его дом и хозяйка его боли. Я так завидую ее способности причинять ему боль, что мне хочется закричать от ярости. Но он не услышит меня. Как бы громко я ни выкрикивала его имя, он не услышит меня. Он слышит только ее.

– Она бы так не поступила, – говорит он.

– Она сделала это. Она обманщица. Она не такая, как ты думаешь.

– Ты разгромила ее квартиру. – Его глаза широко раскрыты, затуманены.

Я отвожу взгляд, испытывая стыд. Впрочем, нет, мне не стыдно. Я сражалась за то, чего хотела.

– Почему она, Калеб?

Он равнодушно смотрит на меня. Я не ожидаю, что он ответит. Когда его голос прорезает наэлектризованный воздух между нами, я перестаю дышать, чтобы услышать его.