– В таком случае я разделю сумму на двенадцать выплат. Каждый месяц я буду класть деньги на счет. Если вы выйдете на нее или покинете Нью-Йорк – не получите свой депозит.

Она смерила меня взглядом, полным чего-то, чему я не смог дать названия. Возможно, с презрением. Ненавистью к ситуации, в которой она оказалась зависимой от меня. С раздражением, что ее шантаж сработал, но не так, как она планировала.

– Что, если я откажусь?

В ее неповиновении тоже прослеживались черты Леа.

– Она не даст вам денег – только захлопнет перед вами дверь. Тогда вы не получите вообще ничего.

– Что ж, зять, тогда подписывай мой чек, и покончим с этим.

И мы покончили с этим.

Я купил билеты на другой рейс и вернулся домой раньше. С тех пор об Анфисе я слышал мало, но выплачивал ей деньги даже после развода с Леа. Я не хотел, чтобы ее присутствие навредило Эстелле, даже если она была чужим ребенком. Когда год истек, она вернулась в Россию. Однажды я решил проверить, написала ли она ту книгу, и обнаружил, что публикация получилась невероятно успешной. В конце концов до Леа могли донестись вести о ней, но меня бы это уже не касалось.

Я направляюсь прямиком к ее квартире. Если она еще не дома, я подожду снаружи.

Но она дома. Открывая дверь, она выглядит так, будто ожидала, что я приду. У нее красные глаза и губы. Если Оливия плачет, ее губы становятся припухшими и наливаются ярким, почти алым цветом. Это самая очаровательно-хрупкая, женственная ее черта.

Она отступает в сторону, пропуская меня, и я захожу в гостиную. Она мягко прикрывает дверь и следует за мной.

Обхватывает себя руками и устремляет взгляд на океан, сверкающий за окном.

– Когда ты бросила меня и уехала в Техас, после того, как мы… – Я делаю паузу, позволяя ей понять, что именно я имею в виду. – Я отправился за тобой. Конечно, не сразу – у меня заняло несколько месяцев, чтобы разобраться с уязвленной гордостью и найти тебя. Кэмми не хотела говорить мне, где ты, поэтому я просто заявился к ней на порог.

Я рассказываю ей о том, как ждал возле дома, когда заметил приближавшуюся машину, и как услышал их обмен колкостями с Кэмми. О том, как стучал в дверь, когда она поднялась на второй этаж, чтобы принять душ. Я говорю ей все это и не понимаю, слышит ли она меня, потому что выражение ее лица абсолютно пустое – она даже не моргает. И будто не дышит: ее грудь не поднимается и не опускается.

– Я уже собирался подняться по лестнице, Герцогиня, когда Кэмми меня остановила. Она сказала, что ты забеременела в ту ночь, что мы провели вместе. И рассказала про аборт.

Статуя наконец оживает. Она поднимает на меня яростный взгляд, пылающий синим пламенем – самым обжигающим из всех.

– Аборт? – слово звучит тяжелым, неповоротливым в ее устах. – Она сказала, что я сделала аборт?

Теперь… теперь она дышит тяжело, так, что ее рубашка натягивается на вздымающейся груди.

– Это подразумевалось. Почему ты мне не рассказала?

Она приоткрывает рот, пробегая языком по нижней губе. Не знаю, зачем я поступаю так с ней сейчас. Возможно, мне кажется, что, если напомнить ей обо всем, через что мы прошли вместе, это подтолкнет ее выбрать меня.

– Я не делала аборт, Калеб, – говорит она. – У меня случился выкидыш. Гребаный выкидыш!

Перед моими глазами мутнеет. Я пытаюсь воспринять смысл ее слов.

– Почему Кэмми не сказала?

– Не знаю! Чтобы удержать тебя подальше от меня? И правильно! Мы пробуждаем друг в друге самое худшее!

– Почему ты не сказала мне?

– Потому что это больно, Калеб! Я пыталась сделать вид, что этого не случилось!

Понятия не имею, как быть с самим собой. Словно сам мир настроен на то, чтобы разделить нас. Даже чертова Кэмми, что наблюдала за нашими отношениями с первых рядов все эти годы. Как она могла? Оливия изо всех сил старается не плакать. Пытается придать форму словам.

– Посмотри на меня, Герцогиня.

Она не может.

– Что ты собираешься сказать?

– Ты знаешь… – Ее голос тонкий и мягкий, словно шелест.

– Не делай этого, – говорю я. – Это наш последний шанс. Мы созданы друг для друга.

– Я выбираю его, Калеб.

Гнев вспыхивает – такой всепоглощающий, горящий гнев, что я едва могу смотреть на нее. Дышу через нос, пока ее решение разносится в моих мыслях, жжет глаза, оседает где-то в груди, вызывая столь острую боль в сердце, что реальность меркнет.

Сквозь катастрофу, переживаемую в настоящем времени, я смотрю на нее. Она бледна, в ее глазах – незамутненная паника.

Я киваю… медленно. И все еще киваю десять секунд спустя. Представляю, каков будет остаток моей жизни без нее. Раздумываю, не задушить ли ее. Гадаю, сделал ли я все, что мог… или сражался недостаточно.

Сказать остается лишь одно. Кое-что, о чем я говорил раньше и в чем так чудовищно ошибался.

– Оливия, как-то раз я сказал тебе, что однажды полюблю снова, другую женщину, и ты всегда будешь страдать. Помнишь?