О господи. Она солгала. Если она солгала о том ребенке, о чем еще она могла солгать? Я помню кровь. Кровавые разводы на белых простынях. Она сказала, что теряла ребенка, и я поверил ей. Но, скорее всего, это были лишь месячные. Сколько времени прошло с того момента до зачатия Эстеллы?

Я измеряю комнату нервными шагами, переплетая пальцы на задней стороне шеи. Снова произношу ее имя; на этот раз – в мольбе.

– Она моя, Леа? Проклятье, – безвольно роняю собственные руки. – Она моя?

Жадно наблюдаю за выражением ее лица, пока она взвешивает ответ. Явно колеблется, раскрыть ли правду или оставить все как есть. В конце концов пожимает плечами:

– Ага.

Мир погружается в тишину. Мое сердце разбивается. Восстает. И разбивается вновь.

Скорбь рассекает меня надвое, словно меч. Два года, я не видел ее два года. Свою дочь. Свою дочь.

Справа от моей руки по-прежнему стоит пустая стопка из-под текилы. Я позволяю гневу всколыхнуться, сбивая ее на пол. Та разлетается на множество мелких осколков, и Леа вздрагивает. Меня одолевает порыв встряхнуть ее, бросить на пол так же, как эту стопку, и наблюдать, как она раскалывается вдребезги из-за всего, что совершила. И я направляюсь к лестнице.

– Калеб, – она кидается ко мне, хватая меня за руку. Я выворачиваюсь, преодолевая по две ступеньки зараз.

Она зовет меня по имени, но я едва ли слышу ее. Добравшись до последней ступеньки, поворачиваю налево, в коридор. Она семенит позади меня, умоляя остановиться.

– Калеб, она спит. Ты ее испугаешь. Не надо…

Я распахиваю дверь в спальню своей дочери. Та погружена в мягкий розовый свет; ее кровать с белым балдахином стоит в углу. Аккуратно прохожу в комнату, по ковру, в котором тонут мои шаги. Ее волосы раскиданы по подушке, ослепительно-рыжие и кудрявые. Еще один шаг, и я вижу ее лицо – она чуть надувает губы во сне, словно капризничая. У нее пухлые щеки и мой нос. Опускаюсь на колени возле ее постели, чтобы не упустить ни единой ее черты, и плачу во второй раз за всю мою жизнь. Тихо, сотрясаясь в задавленных всхлипах.

Леа умолкает. Не знаю, где она, позади ли меня или нет – не то чтобы меня это волновало. Эстелла открывает глаза – постепенно, и ее ресницы трепещут, словно крылья бабочки. Для ребенка, только что разбуженного посреди ночи странным незнакомцем, она на удивление бодра и спокойна. Лежит, не двигаясь, наблюдая за мной голубыми глазами, взглядом ребенка, словно бы старшего, чем она есть.

– Почему ты плачешь?

Ее голос, чуть сиплый, как и у ее матери, поражает меня. Слезы захлестывают с новой силой.

– Папочка, почему ты плачешь?

Такое ощущение, словно кто-то окатывает меня ледяной водой. Я отстраняюсь, неожиданно трезвея. Вглядываюсь в ее растрепанные кудри, овал ее лица; она заставляет меня таять – из-за нее, ради нее.

– Откуда ты знаешь, что я твой папочка? – мягко спрашиваю ее я.

Она хмурится, поджимая свои крошечные губы, и указательным пальцем тычет в тумбочку возле кровати. Я поворачиваюсь и вижу фотографию: на ней я держу ее, еще совсем младенца.

Леа рассказывала ей обо мне? Ничего не понимаю. Не знаю, злиться ли или испытывать благодарность. Если она хотела убедить меня, что эта малютка не моя, отчего не упростить себе жизнь и не заставить ее думать так же?

– Стелла, – осторожно говорю я, – можно тебя обнять?

Мне хотелось бы притянуть ее к себе и плакать в ее волшебные рыжие локоны, но я не хочу пугать мою дочь.

Она улыбается. Когда она отвечает, ее голова склоняется в сторону, к чуть приподнятым плечам.

– Конечно, – она наклоняется вперед, раскинув руки.

Я прижимаю ее к своей груди, обнимая крепко и ласково, и целую в макушку. Я едва могу дышать. Будь на то моя воля, я бы взял ее на руки, посадил в машину и увез прочь от женщины, что мешала нам быть вместе. Но я не могу быть таким же, как Леа. Я должен поступить во благо Стеллы. Я хотел бы держать ее в своих руках всю ночь, пока она спала бы, свернувшись в калачик, и мне требуется вся сила воли, чтобы отстраниться от нее.

– Стелла, – говорю я, – теперь тебе нужно снова заснуть, но угадай что?

Она строит умилительное детское личико:

– Что?

– Я вернусь завтра, и мы отлично проведем время вдвоем.

Она восторженно хлопает в ладоши, и я борюсь с искушением унести ее прочь сегодня же ночью, до наступления утра. Но обуздываю свой энтузиазм.

– Мы поедем за мороженым, и покупать игрушки, и кормить уток, и играть в песке на пляже.

Ладошкой она случайно шлепает себя по губам от изумления:

– И все за один день?

Я киваю.

Помогаю ей забраться обратно под одеяло и целую в обе щеки, а затем в лоб. И в подбородок, для убедительности. Она хихикает, поэтому я отодвигаю покрывало и целую ее пятки. Она хохочет от щекотки, и мне приходится протереть глаза, чтобы остановить слезы.

– Спокойной ночи, прелестная малышка.