— Я полагаю, тебя предупреждали о предстоящих планах, — ответил я, пожав плечами. — И тебе разрешали брать с собой вещи. Помню, когда мне было пять, у меня был боевик, которого я звал Клайв, и мне он чертовски нравился. У него был пистолет, машина и… ну, глупо возлагать чувства на неодушевленные предметы. — Я отмахнулся от воспоминаний о том, как отец заставил меня выбросить эту дурацкую куклу в мусоропровод, потому что это делало меня мягче. После этого я уже по-настоящему не играл в игрушки.

— Что случилось с Клайвом? — Татум мягко спросила меня, и это было так чертовски нелепо, что ей было не наплевать на какой-то чертов кусок пластика, что я расхохотался.

— Я полагаю, его бросили, — неопределенно ответил я. — Его купила мне моя бабушка. Она была единственной в моей семье, кто, казалось, считал важным иметь что-то постоянное в моей жизни. И после того, как он — оно — ушло, она придумала кое-что получше. Что-то постоянное, что она могла мне дать, что-то что нельзя так легко потерять. Музыка.

— Пластинки? — Татум виновато прикусила губу, и мой взгляд остановился на том, как ее зубы погрузились в пухлую плоть.

— Да, их подарила мне она. Но она сделала больше, она дала мне более постоянный способ иметь музыку. Именно она купила мне мой первый рояль и все уроки к нему.

— Я не знала, что ты играешь, — выдохнула Татум, ее глаза жадно загорелись, когда она впитывала это знание, как будто изголодалась по нему.

— Я полагаю, ты многого обо мне не знаешь, Татум, — тихо ответил я.

— У тебя хорошо получается? — Спросила она.

— У меня есть опыт, — ответил я.

— Черт возьми, с таким же успехом ты мог бы просто сказать, что ты профи. В любом случае, это очевидно. Ни за что на свете у тебя не могло быть такого хобби, и ты не был бы в нем лучшим, — простонала она, и у меня вырвался настоящий смешок.

— Это правда?

— Да. Ты чертов перфекционист. Держу пари, ты мог бы выступать за деньги, если бы они тебе понадобились.

— Музыка — это все о контроле, — сказал я.

— И страсти. Ты должен почувствовать это своим сердцем.

Мои губы приоткрылись, чтобы возразить на это, но я не смог произнести ни слова. Потому что, как бы мне ни хотелось это отрицать, это была чистая правда. Именно поэтому я так сильно в этом нуждался. Музыка говорила с моей душой и успокаивала мою сердечную боль. Это был костыль, которым я пользовался, чтобы залечить свои раны и обуздать свое настроение.

— Как получается, что ты так ясно видишь во мне то, чего я сам не вижу? — Спросил я, проводя большим пальцем по тыльной стороне ее ладони.

— Может быть, ты не такой сложный, каким хочешь казаться, — поддразнила она.

— Сомневаюсь в этом.

— Итак… музыка давала тебе хоть каплю контроля. Что-то, чем ты мог владеть и что у тебя нельзя было отнять. И тогда ты просто начал претендовать на другие вещи, которые мог контролировать? — Спросила она, явно все еще пытаясь понять меня, и по какой-то причине я все еще потакал ее любопытству.

— Полагаю, да. За эти годы я выработал распорядок, которого мог придерживаться, где бы ни находился. Вещи, которые не поддаются контролю обстоятельств, например, время, когда я делаю определенные вещи. Возможно, иногда мне приходилось приспосабливаться к смене часовых поясов, но, несмотря на это, я всегда мог есть в одно и то же время, тренироваться в одно и то же время, спать…

— Итак, когда ты понял, что тебе нравится контролировать других людей?

— Дело скорее в том, что они не имеют надо мной контроль, — ответил я. — Люди, о которых я забочусь больше всего в этом мире, определенно не подчиняются каждой моей прихоти. Киан, в частности, изо всех сил бросает мне вызов. И не заставляй меня заводить разговор о тебе.

Она наклонила голову, как будто что-то, что я только что сказал, привлекло ее внимание, но я не был уверен, что именно.

— И что ты чувствуешь, когда они все-таки дают тебе контроль? — Медленно спросила она. — Когда Киан выбивает из кого-то дерьмо, например, потому, что ты этого потребовал.

— Свободу, — мгновенно ответил я. — Я чувствую себя возвышенным над хаосом, который постоянно окружает меня, пытаясь разорвать на части.

— А с… девушками? — Спросила она, и румянец окрасил кожу под веснушками.

— Какими девушками?

— Э-э-э, ну девушки у тебя же были. Ты заставляешь их подчиняться тебе в спальне или…

— Ты спрашиваешь меня, нравится ли мне доминировать над женщинами во время секса? — Спросил я, мои губы дрогнули от удовольствия.

Она снова прикусила нижнюю губу, и я отпустил ее руку, чтобы высвободить ее, удерживая за подбородок, так что она была вынуждена поддерживать зрительный контакт со мной.

— Да, — выдохнула она.

Я на мгновение задумался об этом и пожал плечами, потому что, очевидно, так и было. Хотя, вероятно, не так, как она себе представляла. Не то чтобы это не приходило мне в голову раньше, но до сих пор не было девушки, которая привлекала бы мое внимание достаточно долго, чтобы я мог подумать о том, чтобы поэкспериментировать с этим.

— Очевидно, мне нравится быть главным. Но в прошлом это просто означало, что я наклоняю девушек, чтобы трахнуть их, чтобы они не могли прикасаться ко мне, когда я этого не хочу.

— Очаровательно.