В моем горле образовался комок от тяжести вины, которая легла на мое сердце. Будучи мужчиной, я осознавал логику этих воспоминаний: я был всего лишь мальчишкой, который не знал, как спасти свою маму. Но я все еще не мог избавиться от чувства, что мог бы спасти ее, если бы только постарался, если бы стоял на своем более твердо, сопротивлялся более яростно.

— Иди сюда, парень, — прорычал он хриплым голосом, полным раковой смолы.

Я презирал то, как глубоко я чувствовал его когти в себе всякий раз, когда был здесь с ним, все худшие моменты моего детства выползали из дерева вокруг меня, как термиты, прилетающие полакомиться моими страхами.

— Ты — пустая трата кислорода. — Голос донесся до меня из прошлого, но жестокие слова отца были такими же резкими, как и тогда. И что было еще хуже, так это то, что голос Шона зазвучал следом у меня в голове.

Посмотри на этот блеск в твоих глазах, как будто ты веришь, что чего-то стоишь. Но не волнуйся, я напомню тебе, кто ты, Чейз Коэн. Ты просто грязь, у которой выросли ноги.

Рука Роуг скользнула в мою, и я резко вернулся в настоящее, тепло ее пальцев в моих напомнило мне о жизни, которая у меня была сейчас. Я больше не был пленником ни одного из этих бездушных людей, по крайней мере, ни в физическом смысле.

— Ты справишься, Эйс, — прорычала она, и я почерпнул силы в ней, этом потрясающем создании, наполненном мощью океана. Когда она была рядом со мной, все было возможно.

Я вошел в комнату, высоко подняв подбородок, хотя шрамы на моем теле покалывало от пристального взгляда отца, устремленного на меня. Он не видел меня с тех пор, как Шон пытал меня, и как бы сильно я ни хотел притвориться, что мне все равно, что он думает о моей внешности сейчас, я не мог игнорировать ту часть себя, которая хотела спрятаться.

— Кто-то наконец-то воздал тебе по заслугам? — задумчиво произнес мой отец, посмеиваясь, когда осмотрел мои шрамы, и по моему позвоночнику потек лед. — Посмотри, в каком ты состоянии. Теперь уродлив не только внутри, но и снаружи.

Я стиснул зубы, пытаясь не обращать внимания на эти слова, но они глубоко врезались в меня.

— Он один из самых красивых мужчин, которых я знаю. И если ты еще раз посмеешься над ним, я заставлю тебя пожалеть об этом, — предупредила моя девочка, и мое сердце забилось сильнее от этих слов.

— Кто это? — проворчал он мне, дернув подбородком в сторону Роуг, натянув одеяло повыше на свое тело.

Он полулежал на пропитанных потом подушках. Тонкая майка обнажала обожженную солнцем кожу рук и поблекшее тату якоря на левом бицепсе. Седые, сальные волосы свисали вокруг обвисшей кожи щек, пока он поглядывал на Роуг с презрительной ухмылкой на губах. И этого хватило, чтобы чудовище внутри меня пробудилось — расправив плечи, я выпустил ее руку и шагнул вперед, становясь между ними. Он не достоин смотреть на нее, и уж точно не будет скалиться в ее сторону.

— Убери это выражение со своего лица, — прошипел я. — Эта девушка — гребаная королева, и если ты не будешь относиться к ней с уважением, я оставлю тебя гнить здесь.

Мой отец сердито посмотрел на меня с многолетним отвращением в глазах. Его ненависть ко мне возникла в тот день, когда я родился, хотя когда-то я пытался заставить его полюбить меня, когда был маленьким и невинным и понятия не имел, почему моя плоть и кровь смотрит на меня с таким презрением. Теперь я чувствовал злость на этого маленького мальчика, ярость от всего этого нарастала во мне и выбивала воздух из моих легких.

Мой отец цокнул языком, но больше ничего не сказал, подняв руку, завернутую в белую футболку, и помахал ею. — Я порезал руку о гребаную консервную банку, так что подлатай меня, или ты собираешься просто так тратить кислород в этой комнате?

— Следи за своим языком, — прорычала Роуг, обходя меня и свирепо глядя на моего отца в постели. Я удивленно посмотрел на нее. — Ты будешь говорить с ним с уважением или не будешь говорить вообще. Мы можем развернуться и уйти из этого дома, когда нам заблагорассудится, но я не думаю, что ты можешь сделать то же самое, не так ли? — Она выбила ногой его трость с того места, где она была прислонена к тумбочке, так что она упала на пол и покатилась через всю комнату.

Лицо моего отца исказилось от ярости, как будто он не мог поверить, что она только что так с ним разговаривала, и мои губы растянулись в усмешке. Его губы приоткрылись, но он проглотил все, что хотел сказать, и снова протянул ко мне руку.

Я наклонился и без особой осторожности сорвал импровизированную повязку с его руки, заставив его выругаться от боли. Рваная рана тянулась вверх по его большому пальцу, и крови, сочащейся из нее, было достаточно, чтобы сказать мне, что ее нужно зашивать.