В кармане у меня уже лежала причудливая подарочная коробочка, чтобы положить туда свою добычу. Хотя он никогда прямо не просил меня приносить доказательства смерти, когда я убивал для него, мне нравилось преподносить их в качестве подарка и говорить ему, что у меня политика невозврата. В наши дни он просто принимал их. К тому же истинный смысл моих «подарков» был шуткой, которую я рассказывал только самому себе, и она все еще казалась мне чертовски забавной. Потому что я выбирал не просто любой палец. О нет. Я всегда забирал средний, только чтобы насладиться мыслью о том, как Па, открыв коробочку, увидит этот самый палец. Такие вот маленькие радости жизни.

Завязав все это бантиком, я отошел от кровавого куска плоти, которым когда-то был Бернли, и направился в его ванную, чтобы принять душ и смыть кровь. Очевидно, не стоило разгуливать по городу, покрытому кровью, хотя мне казалось, что я не должен скрывать свой образ жизни, чтобы соответствовать общественным идеалам. Существуют ли профессии, которым приходится сталкиваться с таким количеством ненависти, как психопатам? Где протестующие за равные возможности, которые выступали бы под моим флагом? Хотя я слышал, что есть люди, которым нравится читать такие истории, подобные моей, о таких же долбанутых мужчинах, как я, и фантазировать о том, как бы затащить их в постель, так что, возможно, именно там я и найду своих людей. Читателей, которые понимают, что иногда небольшое удушье вполне приемлемо а, может быть, даже желательно, и не осуждали меня за это.

Как только мои светло-русые волосы перестали быть испачканы красными разводами, а единственными отметинами на коже остались только бесчисленные узоры татуировок, покрывающие мое мускулистое тело, я вытерся и снова натянул джинсы. Я стащил голубую рубашку на пуговицах у Бернли, в конце концов, ему она теперь все равно без надобности, и спокойно вышел из его квартиры со скомканной окровавленной футболкой в руке и только что отмытым молотком, засунутым сзади в штаны.

Я пошел по улице к своему вишнево-красному мускул-кару и запрыгнул в него, размышляя, смогу ли я найти где-нибудь бургер в это время суток. Вирус «Аид», охвативший весь мир, сильно испортил мои привычки в еде. Хотя, как я догадывался, в условиях локдауна было гораздо проще красться и убивать людей, поскольку на улице не было ни одного свидетеля, который мог бы обратить на это внимание. Нет худа без добра.

Маска от аппарата ИВЛ, которую я обещал надеть, лежала в нише для ног, сверля меня своими черными стеклянными глазами и нашептывая: «Ты можешь заболеть, тупой ублюдок». Я наступил на нее, чтобы она заткнулась к чертовой матери, достал пачку сигарет из бардачка, закурил и включил радио, заводя двигатель. Как назло, заиграла та самая чертова мелодия, — утка крякала, чтобы мы не забыли о ней в аудиоверсии рекламы, и все это заканчивалось тем, что восторженный мужчина предлагал мне купить его томатный суп.

Нет, блядь. Кому нужна еда, которую можно есть, не жуя? Он может оставить себе свой суп и свою гребаную мелодию тоже. Я был рад, что на мой вопрос ответили, и он выветрился из моей головы.

Как только закончилась реклама, зазвучала «Daisy» от Ashnikko, и я глубоко вдохнул, никотин обжег мои легкие и дал мне минутную передышку от однообразных страданий моей жизни. Не то чтобы моя жизнь была такой уж чертовски ужасной, скорее она была чертовски пустой и бессмысленной с тех пор, как я подвел единственную женщину, которая была настолько глупа, чтобы полюбить меня.

Тридцать, блядь, два, и я клянусь, что прожил больше жизней и усвоил больше уроков, чем мужчины в три раза старше меня. Я все время испытывал чертову усталость и никогда не чувствовал себя живым. Да и вообще ничего не чувствовал, если уж быть честным.

Я откинул голову на подголовник, запустив пальцы в волосы и наполнив машину дымом, и вздохнул, преследуя воспоминания и желая, чтобы они оставили меня в покое в равной степени.

— Я буду любить тебя вечно и еще один день, — выдохнула Ава, глядя на меня из-под своей светлой челки, которая всегда падала ей на глаза, и я улыбнулся, прежде чем украсть поцелуй.

— Я буду любить тебя до самой смерти и после нее, моя девочка, — пообещал я ей в ответ. И, о, как же, черт возьми, я был прав на этот счет.

Я достал из кармана телефон и разблокировал его, пролистывая до того самого видео, которое смотрел слишком часто, того, что они прислали мне. Того, что навеки обрекло меня на проклятие.

Мой большой палец завис над кнопкой воспроизведения, и, испытывая какое-то чувство раскаяния, безумия или просто чистого гребаного страдания, я нажал на нее.

Я смотрел, как Аву втаскивают в комнату, в которой была установлена камера. Она была обнажена, ее тело было в синяках и кровоподтеках, порезах и побоях. Они велели ей умолять меня спасти ее. Вместо этого она умоляла меня не делать этого.

— Я уже умерла, любовь моя, — прохрипела она. — Не дай им забрать и тебя.

Том Нельсон ударил ее наотмашь перед тем, как закончился ролик, и это был последний раз, когда я видел свою жену живой.