Я положил на него руку и мог поклясться, что все еще чувствовал ее сердцебиение. Еле ощутимое, но всё же оно было, стучало только для меня. Только для меня.

Я знал, что должен ее отпустить. Не по-настоящему и не навсегда. Но между нами будут стены, решетки, другие люди. У нее в голове, у меня на пути. Это всё испортит. Было бы неплохо сохранить себе это пятно. Чтобы литры ее крови всегда оставались рядом, чтобы мы хоть как-то могли быть вместе.

Но это было неприемлемо. Может, я и социопат, но не сумасшедший.

Поэтому я вытащил матрас через заднюю дверь. Вытолкал его на задний двор. Протащил сквозь деревья и выволок на небольшую поляну, которую сделал много лет назад, когда еще учился в средней школе, и осознание того, что я — чудовище, довело меня до пиромании.

Признак большинства серийных убийц, если вы не в курсе.

Канистра с бензином стояла на своем прежнем месте. Как и водонепроницаемые спички.

Матрас горел отлично, даже лучше, чем сигареты. Пламя с ревом ожило и поглотило сердцебиение, заставив кровь кипеть и сворачиваться. Оно превратило всё в дым и развеяло по ветру.

Иногда, когда я вспоминаю тот момент, мне хочется думать, что дым долетел до больницы. Что, возможно, всего через несколько минут Эмма его вдохнула. Возможно, они снова стали с ней единым целым. Возможно, она разделила этот момент со мной.

Теперь у меня закончились сигареты — от них остался лишь пустой серебряный портсигар. А от матраса — лишь квадрат выжженной земли.

Полагаю, это значит, что пришло время завладеть большим.

Чёрч не шевелился. У него это отлично получалось — при необходимости он мог часами стоять без движения. Обычно мать в наказание ставила его в угол, и любое, даже незначительное движение означало удар ремнем, так что он быстро научился превращаться в живую статую.

Несмотря на всю его внешнюю неподвижность, сердце Чёрча бешено колотилось. Он с трудом контролировал дыхание. Его нервные окончания вибрировали от напряжения.

Эмма спала на его кровати. Уточнение — на новой кровати. Пепел от старого матраса смешался с землей, и теперь покоился под слоем умирающих листьев и грязи, оставшейся после нескольких дождливых дней. Эти унесенные ветром и дымом литры ее драгоценной крови.

Теперь перед ним лежала она вся. Эмма откинула одеяло к ступням, ее длинные ноги доставали до края матраса. На ней была футболка — его, если он не ошибался — и трусики в цветочек. Ее волосы разметались вокруг головы, рассыпались по подушкам огромным нимбом. Одну руку Эмма вытянула в сторону, а другую — сжала и поднесла ко рту. Ее губы были слегка приоткрыты, словно, засыпая, она кашляла в кулак.

Потрясающая. Даже больше, чем, когда он впервые ее встретил. Чёрч всегда говорил ей, что она не красивая, и до сих пор так считал. Красивыми были тюльпаны или участницы конкурсов красоты. Эмма же казалась картиной Пикассо, зданием Гауди, статуей Кунса — внеземной, необычной и такой чертовски удивительной, что слово “красивая” было оскорблением.

Чёрч бросил взгляд на ночной столик. Там стоял стакан с водой и маленький пластиковый стаканчик, вроде тех, в которых раздают таблетки пациентам больниц. Он знал, что у Эммы имеется целый список лекарств, которые ей необходимо принимать. Он видел ее документы. Антидепрессанты и прочие корректирующие поведение препараты. Таблетки, помогающие ей сосредоточиться. Успокоиться.

Естественно, она ничего из них не принимала. Марго выдавала ей таблетки, но Эмма прятала их в рот, а потом просто выплёвывала. У нее в шкафу была собрана неплохая коллекция, которую она, весьма вероятно, могла бы выгодно продать.

Однако одну таблетку она все же принимала. Каждый вечер, неукоснительно.

Своё снотворное.

В самом начале ее мучений из-за кошмаров, вызванных нескончаемыми паническими атаками, таблетки стали для нее необходимостью. Теперь, казалось, она наслаждалась забытьём, что приходило к ней вместе с наркотическим сном. Чёрч мог бы разгуливать по комнате, переставлять вещи, даже включить компьютер, она бы всё равно не проснулась. Он знал все это, потому что уже много раз так делал, а она до сих пор понятия не имела, что он ее навещал.

Какое-то время он вглядывался ей в лицо, затем, наконец, отошел от кровати. Медленно ухватился за компьютерное кресло и придвинул его к краю нового матраса. Усевшись на нем поудобнее, Чёрч вытащил что-то из кармана. Он склонился к ее ногам и, еще раз взглянув на ее лицо, провел по ногтю лаком.

— Пора просыпаться, Эмма, — прошептал он. — Посмотрим, веришь ли ты в меня.