— Я подумала… — она колеблется.

Я уже знаю, что она собирается сказать, но продолжаю молчать.

— Тебе нужны доказательства, — говорит Клэр. Ее голос мягкий, но уверенный, глаза прикованы к моему лицу. — Я знаю пароль отца к компьютеру в его офисе. Могу просмотреть его файлы. Тогда мы оба узнаем правду.

— Ты хочешь пойти домой, — говорю я категорично.

Клэр вздрагивает.

— Я не хочу… нет. Просто… я хочу узнать, Константин. Я должна знать наверняка.

— Я уже сказал тебе наверняка.

— Это не одно и то же! — ее щеки порозовели, глаза заблестели. Тем не менее, она борется за контроль, борется за то, чтобы ее поняли.

Я не могу ее понять. Потому что не могу принять это.

— А как насчет прошлой ночи? — злюсь я. — Когда ты принадлежала мне.

Я искажаю слова самым уродливым образом. Грудь Клэр быстро поднимается и опускается под моей кофтой. Я знаю, что расстраиваю ее, но, кажется, не могу остановиться.

— Константин… мне… мне не все равно на тебя, и на то, что с тобой происходит…

— Еще бы, — усмехаюсь я. — Ты же у нас рыцарь. Ты хотела спасти меня с того момента, как мы встретились. Даже до того, как мы встретились. Тебе насрать, был бы я или другая потерянная душа.

— Нет! Я не это имела…

— Мне не нужна твоя гребаная жалость, — рычу я. — Ты мне не нужна. Я могу найти доказательства с твоей помощью или без нее.

— Но я хочу…

— Мне похрену, чего ты хочешь.

Клэр отшатывается, как будто я дал ей пощечину.

Я бы никогда так не сделал.

Но я все равно оттолкнул ее морально. Грубо и болезненно.

Потому что Клэр обречена предать меня. В тот момент, когда она вернется в дом, в безопасность к родителям, окунется в свою привилегированную и защищенную жизнь, все, что было между нами, испарится, как роса на горячем асфальте.

Я втянул ее в этот безумный роман. Подобного она никогда не хотела для себя. Не хотела преступника. Убийцу.

Она на мгновение потеряла рассудок и в безумии прильнула ко мне.

Но она не любит меня. Это не возможно

Она хочет вернуться домой. Ее прежняя жизнь зовет.

Возможно, меня тоже.

Гораздо проще, когда я думаю только о себе. Когда я режу, избиваю и сжигаю любого на своем пути без малейших угрызений совести.

— Ты права, Клэр, — говорю я, поднимаясь с кровати, голый и холодный, как твердый камень. — Тебе пора домой.

Клэр

Я смотрю в окно спальни и заставляю себя подавить болезненное, скрученное чувство тошноты в животе. Прохладное покалывание в задней части шеи говорит: что-то не так.

Мне не нравится холодный взгляд Константина, когда его глаза встречаются с моими. Сказать мне, чтобы я шла домой, кажется самым холодным из всех отказов в мире. Будто сделали самым глубокий разрез лезвием до самых костей, возникает ощущение, что открывается болезненная правда: мы пришли из двух разных миров и никогда не сможем вместе.

Однако я отвергаю эту истину. Я отвергаю это всем своим существом, потому что знаю, что это неправда. Я видела выражение его глаз, когда он не закрывается. Я подхожу Константину так, словно меня вырезали из него, и мы вместе дополняем друг друга. Его жестокая, пламенная страсть подпитывает меня, а моя уравновешенность успокаивает его огонь.

Я знаю это. Но не уверена, что знает он. Хотя сейчас не могу думать об этом. Если я это сделаю, давящий груз нашего совместного будущего меня расколет. Мысль о том, что я никогда больше не буду с ним, может разбить меня вдребезги.

Так что я держу себя в руках.

Его глаза потемнели.

Я терплю боль от холода в его взгляде.

Даю себе клятву. Я оправдаю Константина Рогова. Потому что он заслуживает правды. И я влюбилась в него.

Так что я соглашаюсь на эту уловку. Я позволяю ему оттолкнуть себя. Мне придется… лишь сегодня. Пока я не пролью свет на правду, это должно произойти.

Я собираю те немногие вещи, которые у меня есть, пока он разговаривает по телефону по-русски, без сомнения, разрабатывая планы, которые освободят меня, и в сотый раз жалею, что не понимаю его родной язык. По тому, как он сжимает кулак, и по напряженному, разгоряченному тону его голоса я догадываюсь, что он сердится.

Когда он отключает звонок, с огромной силой швыряет телефон на кровать, что тот подбрасывается в воздух и невредимым приземляется в нескольких футах от него, в другом конце кровати. Он садится и вздыхает, не в силах скрыть смирение на своем лице. Глядя на меня снизу вверх, он загибает палец.

— Иди сюда, Клэр.

Мои ноги двигаются сами по себе, как будто мое тело инстинктивно знает правду.

Я принадлежу ему.

Я ему, а он — мне.