— Если бы ты хотел возмещения ущерба...

— Нет никакого возмещения, — с горечью говорю я. — Она покончила с собой.

В бледных глазах Зейджака нет сочувствия — только расчет. Он взвешивает мои слова, обдумывая ситуацию.

Затем он снова смотрит на Ивана.

— Это правда? — спрашивает он.

Иван облизывает губы, колеблясь. Я вижу, как он борется между желанием солгать и страхом перед боссом. Наконец он говорит: — Это была не моя вина. Она...

Мясник стреляет ему прямо между глаз. Пуля исчезает в черепе Ивана, оставляя темное круглое отверстие между его бровями. Его глаза закатываются, и он падает на колени, а затем опрокидывается навзничь.

В голове крутится карусель мыслей. Во-первых, облегчение от того, что месть Анны завершена. Во-вторых, разочарование, что курок спустил именно Зейджак, а не я. В-третьих, осознание того, что настала моя очередь умереть. В-четвертых, понимание того, что мне все равно. Абсолютно.

— Спасибо, — говорю я Мяснику.

Он осматривает меня с ног до головы. Он рассматривает мои рваные джинсы, грязные кроссовки, немытые волосы, долговязую фигуру. Он вздыхает.

— Сколько ты зарабатываешь в гастрономе? — спрашивает он.

— Восемьсот злотых в неделю, — говорю я.

Он испускает хриплый вздох — самое близкое подобие смеха, которое я когда-либо слышал от него.

— Ты больше там не работаешь, — говорит он. — Теперь ты работаешь на меня. Понятно?

Я совсем не понимаю. Но я киваю головой.

— И все же, — говорит он мрачно. — Ты убил двух моих людей. Это не может остаться безнаказанным.

Он кивает головой в сторону одного из своих солдат. Тот расстегивает молнию на спортивной сумке, лежащий рядом с телом Ивана. Он достает мачете длиной с мою руку. Лезвие потемнело от старости, но край заточен как бритва. Солдат передает мачете своему боссу.

Мясник подходит к старому рабочему столу. Столешница расколота, ножка отсутствует, но он все еще стоит вертикально.

— Протяни руку, — говорит он мне.

Его люди отпустили мои руки. Я могу свободно подойти к столу. Я могу положить руку на его поверхность, широко расставив пальцы.

Я испытываю странное чувство нереальности, как будто я наблюдаю за тем, что делаю, находясь в трех футах от своего тела.

Зейджак поднимает тесак. Он со свистом обрушивает его вниз, рассекая мой мизинец пополам, прямо под первым суставом. Это не так больно, как удар из пистолета. Он только жжет, как будто я окунул кончик пальца в пламя.

Зейджак подбирает маленький кусочек плоти, который когда-то был прикреплен к моему телу. Он бросает его на труп Ивана.

— Вот так, — говорит он. — Все долги уплачены.

 

Десять лет спустя

 

2.

Несса Гриффин

Чикаго

Я еду на машине в Лейк Сити Балет по улицам, обсаженным двойными рядами кленов, их ветви такие толстые, что почти образуют арку над головой. Листья насыщенного малинового цвета падают вниз, образуя хрустящие сугробы в водосточных трубах.

Я люблю Чикаго осенью. Зима ужасна, но я не буду возражать, если смогу видеть эти яркие красные, оранжевые и желтые цвета еще несколько недель.

Я только что навестила Аиду в ее новой квартире недалеко от морского пирса. Это такое классное место — раньше это была старая церковь. Вы все еще можете увидеть оригинальные голые кирпичные стены на кухне и огромные старые деревянные балки, идущие по потолку, как китовые ребра. В ее спальне даже есть витражное окно. Когда мы сидели на ее кровати, солнечный свет проникал сквозь него, окрашивая нашу кожу в радужные оттенки.

Мы ели попкорн и клементины, смотрели шестой фильм о Гарри Поттере на ее ноутбуке. Аида любит фэнтези. Я тоже полюбила его, судя по тому, что она мне показывала. Но я до сих пор не могу поверить, что она настолько смелая, чтобы есть в постели. Мой брат очень привередлив.

— Где Кэл? — нервно спросила я.

— На работе, — ответила она.

Мой брат только что стал новым олдерменом 43-го округа. Это в дополнение к его должности отпрыска самой успешной мафиозной семьи Чикаго.

У меня всегда возникает странное чувство, когда я думаю о нас именно так — как об ирландской мафии. Я никогда не знала ничего другого. Для меня мой отец, брат, сестра и мать — это люди, которые любят меня и заботятся обо мне. Я не думаю о них как о преступниках с кровью на руках.