Я жду в переулке. Через десять минут Абель выходит отлить. Он расстегивает свои узкие джинсы, направляя струю мочи на кирпичную стену.

У него нет волос, за которые можно было бы ухватиться, поэтому я обхватываю его лоб предплечьем и рывком откидываю его голову назад. Я перерезаю ему горло от уха до уха.

Боевой нож острый, но все равно я удивляюсь, как сильно мне приходится пилить, чтобы сделать разрез. Абель пытается закричать. Это невозможно — я разорвал его голосовые связки, и кровь течет по его горлу. Он издает лишь придушенный булькающий звук.

Я позволяю ему упасть на грязный бетон и лечь на спину, чтобы он мог смотреть мне в лицо.

— Это тебе за Анну, больной ублюдок, — говорю я ему.

Я плюю ему в лицо.

Затем я оставляю его там, все еще корчащегося и тонущего в собственной крови.

Я иду домой в свою квартиру. Я сижу в комнате Анны, на ее кровати, разобранной до матраса. Я вижу ее любимые книги на полке рядом с кроватью, их корешки помяты, потому что она читала их снова и снова. «Маленький принц», «Колокольный жемчуг», «Анна Каренина», «Убеждение», «Хоббит», «Энн из Зелёных крыш», «Алиса в стране чудес», «Добрая земля». Я смотрю на открытки, приколотые к ее стенам — Колизей, Эйфелева башня, статуя Свободы, Тадж-Махал. Места, которые она мечтала посетить и которые теперь никогда не увидит.

Я только что убил человека. Я должен что-то чувствовать: вину, ужас. Или, по крайней мере, чувство справедливости. Но я ничего не чувствую. Внутри меня черная дыра. Я могу принять все, что угодно, и ни одна эмоция не выйдет наружу.

У меня не было страха, когда я подходил к Абелю. Если мое сердце не будет биться из-за этого, оно не будет биться ни за что.

Неделю спустя я иду за Бартеком. Вряд ли он будет меня ждать — у Абеля слишком много врагов, чтобы они могли догадаться, кто мог его убить. О моей сестре они, скорее всего, вообще не вспомнят. Сомневаюсь, что она первая девушка, на которую напало Братерство. А я никому ни словом не обмолвился о своем желании отомстить.

Я иду за Бартеком в квартиру его девушки. Как я слышал, она сама работала на углу улицы, а потом стала его любовницей. Я покупаю красную шапочку и пиццу, затем стучусь в ее дверь.

Открывает Бартек, без рубашки, ленивый, пахнущий сексом.

— Мы не заказывали пиццу, — ворчит он, собираясь захлопнуть дверь перед моим носом.

— Ну, я не могу взять ее обратно, — говорю я ему. — Так что можешь оставить ее себе.

Я держу коробку, распространяя дразнящий аромат пепперони и сыра.

Бартек смотрит на нее, соблазняясь.

— Я не буду за это платить, — предупреждает он.

— Ладно.

Я протягиваю её ему, глядя прямо в глаза. Он не проявляет ни малейшего признака узнавания. Он, наверное, уже забыл об Анне, не говоря уже о том, чтобы поинтересоваться, есть ли у нее брат.

Как только в его руках оказывается коробка с пиццей, я выхватываю пистолет и трижды стреляю ему в грудь. Он падает на колени, на его лице комичное удивление.

Как только его тело исчезает с дороги, я понимаю, что его девушка стояла прямо за ним. Она невысокая, светловолосая и фигуристая, одетая в дешевое кружевное белье. Она прижимает руку ко рту, собираясь закричать.

Она уже видела мое лицо.

Я стреляю и в нее, не раздумывая.

Она падает. У меня нет времени даже взглянуть на нее. Я смотрю вниз на Бартека, наблюдая, как исчезает цвет его кожи, как он истекает кровью на полу. Должно быть, я задел его легкие, потому что его дыхание сопровождается свистящим звуком.

Я плюю и на него, прежде чем повернуться и уйти.

Может быть, мне не стоило оставлять Ивана напоследок. Он может оказаться самым сложным. Если он хоть немного умен, он сложит два плюс два и догадается, что кто-то затаил обиду.

Но только так я могу это сделать — только так я могу ощутить всю тяжесть катарсиса.

Поэтому я жду еще две недели, разыскивая его.

Конечно, он затаился. Как животное, он чувствует, что кто-то охотится за ним, даже если не знает, кто именно.

Он окружает себя другими гангстерами. За ним постоянно наблюдают, как он садится и выходит из своей шикарной машины, как он берет дань с мелких дилеров района.

Я тоже наблюдаю. Мне всего шестнадцать лет. Я худой, полурослик, под пальто у меня фартук из гастронома. Я выгляжу как любой другой ребенок в Праге — бедный, недоедающий, бледный от недостатка солнечного света. Я для него никто. Так же, как и Анна. Он никогда не заподозрит меня.

Наконец, я замечаю, что он выходит из квартиры один. У него в руках черная спортивная сумка. Я не знаю, что в сумке, но боюсь, что он собирается уехать из города.