— Это вальс, — говорит он. — Он не сильно изменился за двести лет.

— А ты значит был рядом, когда его придумали? — говорю я грубо.

Миколаш только улыбается и заставляет меня кружиться, опуская меня обратно.

Я узнаю песню: это «Satin Birds» Абеля Корзеновского. Меланхоличная и печальная, но на самом деле очень красивая песня. Одна из моих любимых, до этого момента.

Мне не нравится думать, что у такого животного хороший музыкальный вкус.

Я ненавижу то, как легко наши тела двигаются в тандеме. Танцы для меня — вторая натура. Я не могу не следовать за его движениями, быстрыми и плавными. Я также не могу сдержать всплеск удовольствия, который бурлит внутри меня. После пяти дней беспомощного плена замечательно иметь столько пространства для движений.

Я забываю, чья рука скользит по моей голой спине, чьи пальцы переплетены с моими. Я забываю, что нахожусь в объятиях своего злейшего врага, что чувствую жар, исходящий от его тела к моему.

Вместо этого я закрываю глаза и лечу по полу, вращаясь вокруг оси его руки, переваливаясь через стальной стержень его бедра. Я хочу танцевать так сильно, что мне все равно, где я и с кем я. Это единственный способ спастись сейчас — потерять себя в этом моменте, безрассудно и бесповоротно.

Потолок со звездами кружится над моей головой. Мое сердце бьется все быстрее и быстрее, потеряв свою выносливость после недели летаргии. Зеленое шелковое платье струится вокруг моего тела, едва касаясь кожи.

Только когда его пальцы скользят по моему горлу, пробегая по обнаженной плоти между грудей, мои глаза распахиваются, и я резко выпрямляюсь, замирая на месте.

Я задыхаюсь и обливаюсь потом. Его бедро прижато к моему. Я с болью осознаю, насколько тонким на самом деле является это платье, между нами нет никакой преграды.

Я вырываюсь из его объятий, спотыкаясь о подол платья. Тонкий шелк рвется со звуком, похожим на выстрел.

— Отпусти меня! — огрызаюсь я.

— Я думал, тебе нравится танцевать, — насмешливо говорит Миколаш. — Ты, кажется, получала удовольствие.

— Не трогай меня! — снова говорю я, стараясь звучать так же яростно, как я себя чувствую. Мой голос от природы мягкий. Но он всегда звучит слишком мягко, даже когда я в самом гневе. Это заставляет меня чувствовать себя капризным ребенком.

Вот как Миколаш относится ко мне, закатывая глаза на мою внезапную перемену настроения. Он играл со мной. Как только я перестану ему подыгрывать, я ему больше не понадоблюсь.

— Ладно, — говорит он. — Наш вечер подошел к концу. Возвращайся в свою комнату.

Боже, как он бесит!

Я не хочу оставаться здесь с ним, но я не хочу, чтобы меня отправили в постель. Я не хочу снова оказаться запертой там, скучающей и одинокой. Как бы я ни презирала Зверя, это самый длинный разговор за всю неделю.

— Подожди! — говорю я. — А как же моя семья?

— А что с ними? — говорит он скучающим тоном.

— Они беспокоятся обо мне?

Он улыбается без намека на счастье. Это улыбка чистой злобы.

— Они сходят с ума, — говорит он.

Я могу только представить.

Они бы заметили это в первую же ночь, когда я не вернулась домой. Я уверена, что они сотни раз пытались дозвониться мне на телефон. Они бы позвонили и моим друзьям. Отправили бы своих людей в Лойолу и Лейк Сити Балет, пытаясь отследить мои шаги. Они, вероятно, рыскали по улицам в поисках моего джипа. Интересно, нашли ли они его на обочине дороги?

Позвонили ли они также в полицию? Мы никогда не вызываем полицию, если это в наших силах. Мы любезничаем с комиссаром на вечеринках, но мы не вмешиваем копов в наши дела, не больше, чем это сделал бы сам Миколаш.

Это единственный раз, когда я вижу, как он улыбается, думая о том, как напугана и встревожена моя семья. Мне хочется подбежать и выцарапать его глаза-ледышки из головы.

Не могу поверить, что позволила ему танцевать со мной. Я чувствую, как моя кожа горит от отвращения, в каждом месте, где он прикасался ко мне.

И все же я не могу удержаться от мольбы.

— Ты можешь хотя бы сказать им, что я в безопасности? — спрашиваю я его. — Пожалуйста.

Я умоляю его глазами, лицом, даже руками, сцепленными перед собой.

Если у него есть хоть капелька души, хоть маленькая капелька, он увидит боль на моем лице.

Но у него ничего нет внутри.

Он только смеется, качая головой.

— Ни за что, — говорит он. — Это испортит все веселье.

 

11.

Мико