Я позволяю Генри ехать впереди меня. Взятые напрокат велосипеды простые, трехскоростные, с широким рулем и сиденьем. Трудно угнаться за ним, когда он бешено крутит педали, ветер дует ему в лицо. Его кепка слетает с головы, и каким-то чудом мне удается протянуть руку и схватить ее прямо в воздухе. Генри улыбается мне в ответ, крича:

— Здорово, мам!

Когда я вижу впереди киоск с мороженым, я говорю ему остановиться. Мы заказываем мороженое в рожке, а затем устраиваемся на песке, чтобы съесть их. У меня со вкусом клубничного чизкейка. Генри заказал ванильное, как и всегда.

Генри облизывает свой рожок, который уже начинает таять. На улице не жарко, но солнечно.

— О чем ты хотела со мной поговорить? — спрашивает он.

— Как ты узнал, что я хотела с тобой поговорить?

— Потому что ты не позволила бабушке пойти с нами.

— Верно, — я делаю глубокий вдох. — Помнишь, как я тебе говорила, что твой отец живет в другой стране?

— Да, — спокойно говорит Генри.

Я сказала ему об этом несколько лет назад. Генри только начал учиться в международной школе в Мадриде. Я предполагаю, что другие дети спрашивали его об отце, потому что он пришел домой и тоже начал задавать вопросы.

— Ну, — говорю я, — он живет здесь. В Чикаго.

Генри с любопытством смотрит на меня. Он не выглядит встревоженным, но могу сказать, что он заинтересован.

— Он сейчас здесь? — спрашивает он.

— Да. На самом деле… — мое сердце бешено колотится. — Ты видел его на днях. Это был тот человек, который приходил к нам в гостиничный номер.

— Тот большой парень? С черными волосами?

— Да.

— О.

Генри все еще ест свое мороженое. Я смотрю на его лицо, пытаясь понять, как он воспринял эту новость.

Он выглядит на удивление невозмутимым. Генри необычайно спокоен. Он не часто проявляет сильные эмоции. Я думаю, он чувствует все внутри. Но снаружи он спокоен.

— Кто он? — наконец спрашивает Генри.

— Его зовут Данте Галло.

— Он приходил в отель, чтобы навестить меня? — спрашивает Генри в легком замешательстве.

— Нет, — говорю я. — Он еще не знает о тебе. Я думаю… Наверное, я хотела сначала поговорить с тобой.

Генри доедает мороженое и начинает жевать сам рожок. Наш разговор ничуть не утоляет его голод.

— Ты хочешь с ним встретиться? — говорю я.

— Я уже встречался с ним.

— Я имею в виду, ты хочешь с ним пообщаться?

Генри на минуту задумывается, жуя.

— Да, — говорит он, кивая.

— Это может все изменить, — говорю я Генри, покусывая кончик большого пальца. Я вообще не притронулась к своему мороженому, и оно тает, капая на песок. Мне не следовало покупать его — я слишком встревожена, чтобы есть.

— Что изменить? — спрашивает он.

— Просто… ты мог бы иногда навещать его. Или оставаться с ним.

Я знаю, что эта концепция может показаться пугающей, и я не хочу, чтобы это повлияло на выбор Генри. Но в то же время я хочу быть с ним честной. Рассказать Данте о Генри — значит открыть ящик Пандоры. Я не могу предсказать, что из этого выйдет.

Генри задумывается.

— Он мой папа? — спрашивает он. — Точно?

— Да, — говорю я. — Определенно.

— Тогда ладно, — пожимает плечами Генри.

Я вздыхаю, мои плечи освобождаются от напряженного положения. По крайней мере, эта часть выполнена.

Когда Генри был маленьким, он часто задавал мне вопросы о своем отце: какой у него любимый цвет? Есть ли у него собака? Как он выглядит?

Теперь он задает мне вопросы другого рода.

— Почему он не знает обо мне?

— Это сложно, — говорю я. — Ты знаешь, я была очень, очень молода, когда ты у меня появился. Твой отец тоже был молод. Мы тогда были в разных положениях. Теперь… теперь мы старше. Все изменилось.

Насколько? Что изменилось, а что осталось прежним?

Надеюсь, ответ заключается в том, что Данте изменился, и я изменилась, но то, как мы относимся друг к другу, осталось прежним…

Я боюсь. Боюсь, что, когда я расскажу Данте правду сегодня вечером, это положит конец любому шансу возродить наши отношения.

Все, на что я действительно могу надеяться, это на то, что он сможет полюбить Генри, несмотря ни на что. Потому что Генри этого заслуживает, даже если я не заслуживаю.

Я рассказываю Каллуму свою теорию о том, что Дюпон целился в него, а не в Яфеу Соломона. Аиде эта идея совсем не нравится. Но Каллум, похоже, испытывает облегчение, по крайней мере, узнав, кто в него стрелял.