Он берет мою руку и переворачивает ее, обнажая мое запястье. Затем он прикасается губами к нежной плоти, где под кожей проступают голубые вены. Он целует меня там. Это всего лишь краткий поцелуй, но я чувствую полноту его губ и удивительный жар его рта. От этого у меня по всей руке пробегает дрожь. Он смотрит на меня темными и глубокими глазами из-под густых бровей.

— Теперь соль, — говорит он.

Он берет солонку и посыпает мне на запястье соль. Она прилипает к месту, которого касались его губы.

— Вот так, — говорит Себастьян.

Он слизывает соль с моего запястья. Его язык шершавый и горячий. Он выпивает одним глотком, затем откусывает дольку лайма. Затем он с размаху ставит свою рюмку.

— Попробуй так, — говорит он мне.

Мы стоим очень близко друг к другу на кухне. Его метод нелеп. Но я не могу отрицать, что мое сердце колотится, и я чувствую странное побуждение сделать именно так, как он сказал. В его движениях есть своего рода элегантность, я хочу посмотреть, смогу ли я ей подражать.

Я беру его за руку, которая почти вдвое больше моей. У него возмутительно длинные пальцы. Бьюсь об заклад, он мог бы сыграть на пианино две октавы.

Я переворачиваю его руку и вижу гладкое запястье, худое и коричневое, с тянущимися вверх по предплечью сухожилиями. Я подношу его запястье к своему рту и прижимаюсь губами к его коже. Я посыпаю влажный участок солью. Затем, глядя Себастьяну прямо в глаза, я провожу языком по его руке. Я чувствую, как дрожит его плоть, и я вижу, как подергивается его челюсть. Я ощущаю привкус соли.

Я выпиваю, дополняя лаймом. Вкус все еще ужасный, хотя, в общем, не такой плохой, как обычно.

Интересно, почувствовала бы я вкус текилы на его губах, если бы поцеловала Себастьяна?

Конечно, я не собираюсь его целовать.

Но я замечаю, что мой взгляд задерживается на его губах, полных и прекрасной формы. Я никогда не видела человека с таким лицом. Своими густыми темными кудрями вокруг лица он напоминает мне святого с картины маслом.

Он так не похож на boyeviks, которых я обычно вижу. Сначала это вызвало у меня презрение. Но теперь я нахожу себя… заинтригованной.

— Хочешь потанцевать? — Себастьян спрашивает меня.

В гостиной полно людей, которые трутся друг о друга. Дом Гриши состоит из пяти этажей. Дом в ужасном состоянии, потому что он постоянно устраивает вечеринки и постоянно выводит из себя своих домработниц, так что они увольняются, и ему приходится нанимать другую.

Я знаю всех друзей Гриши. Я не хочу танцевать с Себастьяном под их бдительными взглядами.

Если бы мы поднялись наверх, то обнаружили бы, что люди трахаются во всех доступных комнатах или играют в блэк-джек на уровне выше. На крыше Гриша установил сауну, достаточно большую, чтобы вместить восьмерых, и большую гидромассажную ванну рядом с ней. Он не пускает девушек в горячую ванну, если они не топлесс.

Ничто из этого не звучит привлекательно для меня. Вместо этого я говорю: — Пошли, — и тащу Себастьяна в направлении подвала.

Подвал не достроен, поэтому мало кто хочет туда спускаться. С потолка свисают голые лампочки. Пол цементный. Здесь намного прохладнее, чем наверху. Пахнет сыростью, а потолок над головой тревожно стучит, как будто он может рухнуть под весом всего, что находится наверху.

Себастьяну приходится пригнуть голову, чтобы спуститься по лестнице.

Я нахожу выключатель света, окруженный голым металлом без какой-либо подходящей крышки, и поднимаю его. Лампочки потрескивают, отбрасывая свет раскачивающимися кругами.

— Ты играешь в бильярд? — я небрежно спрашиваю Себастьяна.

— Иногда, — говорит он.

Я снимаю со стены два кия, передавая более длинную Себастьяну. Я беру свою любимую.

— Как насчет дружеского пари? — я спрашиваю его.

— Конечно, — говорит Себастьян. — Сколько стоит дружелюбие?

— Как насчет сотни для начала?

Он издает низкий свист.

— Дай мне посмотреть, сколько у меня есть.

Он достает бумажник, который выглядит довольно толстым. Он вытаскивает стодолларовую купюру, не показывая остальной налички. Если бы Гриша доставал, он бы обязательно показал мне, сколько именно у него есть.

Себастьян кладет банкноту на полированную деревянную перекладину бильярдного стола.

— А как насчет тебя? — поддразнивает он. — Откуда мне знать, что у тебя есть деньги?

— Ты не увидишь моих денег, — сообщаю я ему. — Ни сейчас, ни после.

Себастьян смеется.

— Мне нравится уверенность, — говорит он.