Дюпон начинает возиться с радиоприемником. Я пользуюсь возможностью, чтобы хорошенько упереться в нишу для колес и подвинуться к шурупу. Мои руки слишком туго стянуты за спиной, и онемевшие пальцы неловко скользят по желанной добыче. Я хватаю шуруп, роняю его, затем хватаю снова. Крепко сжав его в кулаке, я нервно смотрю на Дюпона, чтобы убедиться, что он ничего не заметил.

Тот находит нужную станцию и удовлетворенно откидывается в кресле. Из радиоприемника льется громкий и пугающе жизнерадостный голос Билли Джоэла. Дюпон начинает подпевать ему, по-прежнему не попадая ни в одну ноту.

Я сжимаю шуруп между большим и указательным пальцами. Выкручивая руку, насколько это возможно в пределах стяжки, я начинаю медленно и бесшумно пилить пластик.

Я везу Генри к себе домой. Мы подъезжаем к старинному викторианскому особняку, окруженному деревьями, с которых уже почти облетела вся листва. Трава покрыта таким густым ковром из листьев, что между красными и коричневыми сугробами едва можно разглядеть зелень.

В темноте дом выглядит зловеще. Старая деревянная обшивка потемнела от времени, а стекла в свинцовой оправе едва пропускают свет, льющийся изнутри. Впрочем, здесь горит не так много ламп – только в комнатах нашей экономки и моего отца.

– Ты здесь живешь? – настороженно спрашивает Генри.

– Да. И твой дедушка тоже.

– Дедушка Яфью? – хмурится мальчик.

– Нет, твой второй дедушка. Его зовут Энзо.

Я спускаюсь в подземный гараж. Тут пахнет маслом и бензином, что не самый плохой запах в определенных обстоятельствах. Во всяком случае, здесь чисто и ярко светят лампочки. В чем Неро нельзя упрекнуть, так это в отсутствии опрятности.

Генри оглядывает коллекцию машин и мотоциклов.

– Это все твое? – спрашивает он.

– В основном моего брата. Он любит их чинить. Видишь вон тот автомобиль? Ему шестьдесят лет, но он все еще красавчик.

– Выглядит странно, – говорит Генри, глядя на круглые фары и похожий на длинную лодку корпус старого «Форда-Ти-берд».

– Ага, – соглашаюсь я. – Так и есть.

Я веду Генри наверх в кухню. К моему удивлению, за небольшим деревянным столом сидит отец и пьет чай. Он с не меньшим удивлением смотрит на мальчика, которого я привел с собой.

– Здравствуй, сын, – произносит он глубоким скрипучим голосом.

– Papa, это Генри, – говорю я.

– Здравствуй, Генри.

– Здрасьте, – застенчиво отвечает мальчик.

– Хочешь чаю или какао? – спрашивает papa. – Думаю, у Греты найдется маршмэллоу…

– Я люблю маршмэллоу, – говорит Генри.

– Тогда я поищу.

Papa встает из-за стола и начинает бродить по кухне, открывая шкафы. Он в жизни не готовил сам и понятия не имеет, где у Греты что лежит.

Он одет в пижаму, поверх которой накинут чистый выглаженный халат, а на ногах такие же чистые и новые кожаные тапки. Papa никогда не позволял себе сдавать внешне, как бы ни был опустошен после смерти матери. Он по-прежнему носит парадные рубашки с французскими манжетами и запонками, костюм-тройку и оксфорды, стрижется каждые две недели и бреется по полчаса каждое утро.

Только его густые седые брови заросли и тяжело нависают над черными блестящими глазами.

Когда-то papa был крупным мужчиной – не таким крупным, как я, но его физическая сила впечатляла. Он сильно состарился за последние пять лет, потерял в росте и весе. Но его ум такой же острый, как прежде. Я видел, как отец обыгрывал Неро в шахматы, а это не так-то просто.

Papa находит какао и подогревает молоко в сотейнике на плите. У нас есть микроволновка, но отец ей не доверяет.

– Откуда ты взялся, мальчик? – добродушно спрашивает он.

– Какое-то время мы жили в Лос-Анджелесе, – говорит Генри. – А до этого в Испании.

– Кто это мы?

– Симона – его мать, – говорю я papa.

Отец перестает насыпать в кружку какао. Наши глаза встречаются. Затем он обращается к Генри и на этот раз смотрит на него гораздо внимательнее, пробегая взглядом его рост, волосы, глаза и то, как мальчик сутулится, сидя на стуле за маленьким кухонным столом.

– Это правда? – тихо спрашивает отец.

– Да, – киваю я. – Это правда.

Papa наливает в кружку горячее молоко и размешивает. Он протягивает ее Генри и садится напротив него.

– Я давно знаю твою маму, мальчик, – произносит отец. – Она всегда мне нравилась.

– Она знаменитость, – говорит Генри, отхлебывая какао. Пенка оставляет усы у него над верхней губой. От этого мальчик еще больше становится похож на Симону, что воскрешает во мне одно очень особенное и драгоценное воспоминание. Я зажимаю переносицу большим и указательным пальцем и на секунду отворачиваюсь, чтобы сделать глубокий вдох.

– Она красивая женщина, – кивает papa. – Я тоже когда-то был женат на красивой женщине.

– Papa, – говорю я. – Мне снова нужно уехать. Ты присмотришь за Генри? Он может поспать в моей комнате.

– Хорошо, – кивает отец. – Правда, он не выглядит усталым. Ты устал, Генри?

Генри качает головой.

– Как ты любишь развлекаться?

– У вас есть настольные игры? – с энтузиазмом спрашивает Генри.