Как, должно быть, одиноко. Почти так же одиноко, как мне было запертой в материнском доме. Именно тогда я поняла — если это клетка, то он тоже в клетке. Хотя он мог идти, куда хотел, но не мог сбежать из этих стальных стен. Моя мать тоже была в ловушке — пусть и из-за собственных страхов.

Может, мы все чем-то захвачены.

— Что не так? — спросил он.

— Я просто подумала… — я замолчала, размышляя, разумно ли говорить так откровенно. Он, кажется, не злился, но, может, я раскрывала себя, ослабляла собственными домыслами. — Мне показалось, там немного одиноко.

Он так долго молчал, что я подумала — не ответит. Затем сказал:

— Иногда мы делаем что-то только потому, что это лучше, чем альтернатива.

— Меньшее из двух зол?

Он ухмыльнулся.

— Именно.

И я подумала: что же такого плохого могло случиться, что он избегает любых контактов с людьми?

Он был так похож на мою мать. Эта мысль должна была вызвать ненависть, но вместо этого мне стало грустно.

— Всё не так плохо, — продолжил он. — Я знаю много людей. Живущих вдоль трасс. Могу зайти на ужин или остаться на ночь. Знаю других дальнобойщиков, могу поговорить по рации или по мобильнику, если захочу.

Моё сердце забилось чуть быстрее, хотя я изо всех сил старалась это скрыть. Рация? Мобильный телефон? Способы связи. Средства побега.

На приборной панели не было очевидных устройств, только высокотехнологичная панель с плоскими экранами, сейчас чёрными, и кнопки. Где он мог держать телефон? В кармане? Где-то ещё?

К счастью, он, похоже, не заметил моего лихорадочного замысла.

— Кроме того, теперь ты составляешь мне компанию.

От того, как он сделал акцент на слове «компания», у меня волосы встали дыбом. Он ухмыльнулся, и я закрыла глаза, чтобы не видеть вспыхнувшую в них похоть. Но даже с закрытыми глазами я чувствовала, как в воздухе нарастает напряжение, от которого по коже пробегают искорки, а в тех частях тела, с которыми недавно хорошо поработали, нарастает возбуждение.

— Если собираешься остаться, можешь быть полезной — не давать мне уснуть. Расскажи что-нибудь о себе.

— Прости, — язвительно ответила я, — но моя жизнь до сих пор не была очень интересной. Именно этим я и пыталась заняться до того, как ты…

— Ладно. Что с твоей книгой? О Ниагаре.

Я не хотела рассказывать, как много это значило, как долго было целью, как больно сбиться с курса.

— Я могу рассказать историю из книги, — предложила я. — Она называется «Дева из Миста». Миф коренных американцев. Ты слышал?

— С чего бы?

— Ну, раньше люди прислушивались к грому, и он рассказывал им о мире, как выращивать еду, быть добрыми. Но потом они перестали слушать, и бог грома разозлился, ушёл жить под водопады.

— То есть просто бросил их. Довольно незрело для бога, да?

Я не обратила внимания.

— Люди страдали и решили принести в жертву девушку, но она сбежала. Она плыла на каноэ вниз по реке, но стремнина взяла верх, и она не справилась. Когда лодка упала в водопад, бог грома подхватил её и спас.

— Очень романтично.

— Да, это было романтично. Они полюбили друг друга и стали жить вместе под водопадом.

— Хм. С тех пор жили долго и счастливо, вот так просто?

— Ну, не совсем. Она захотела в последний раз увидеть дом, убедила бога отпустить её. Там поняла, как сильно скучает по нему, и решила остаться. В гневе бог грома разрушил их дом под водопадом, затопив его.

— Проблемы с гневом. Он и правда не особо привлекателен, да?

— Вернувшись к своему народу, девушка поняла, как изменилась, и больше не могла жить среди них. И вернулась к богу грома. Поскольку их дом был разрушен, он перенёс их на небо, где они стали присматривать за своим народом.

— И ты веришь в эту чушь?

Во мне закипел гнев.

— Зачем ты это делаешь?

Эти слова сразу же означали нечто большее, чем его неприязнь к истории. Они были о том, чтобы забрать меня, удержать. О том, чтобы причинять боль, когда можно было просто уйти. Часть меня хотела знать правду, какой бы жестокой она ни была, а другая надеялась, что мои слова заглушены гулом мотора и шелестом воздуха.

— Не знаю, — пробормотал он.

Не самый лучший ответ, но искренняя честность в его голосе показалась прорывом, трещиной в фасаде. Не то чтобы он отпустил меня с извинениями только потому, что на мгновение усомнился, но я могла узнать что-то об этом человеке, который обнимал меня. Заглянуть за палец, прижимающий меня к земле. Увидеть что-то за стенами, всегда меня окружавшими. Что движет такими, как он? Почему он сделал это? Эта моральная двусмысленность всегда была в нём или усвоена, эволюционировала — навязана, как и мне?

— Кто дал тебе это? — тихо спросила я, указывая на чётки у зеркала.

Он нахмурился.

— Человек, который больше не будет произносить моё имя. Это делает тебя счастливой?

— Чем ты занимался до того, как стал водителем?

Он резко посмотрел на меня.