Он крепче сжал мой подбородок и быстрым порывом обнял мою голову, вжал лицом в собственные подавшиеся вперёд бёдра. Я почувствовала жаркую тяжесть там, под тканью, перетянутой кожаным ремнём. И услышала, как он хрипло вздохнул и стиснул руки, словно пытался раздавить мой череп. Я была уверена. Захоти он это сделать – сделал бы.

Когда он оставил меня одну и нарочно хлопнул оконной рамой по подоконнику, я не решалась открыть глаза. В носу всё ещё стыл травянистый запах болота, которым пропахли его брюки, а на губах оставался жар тела, ощутимый даже под тканью. Руки у меня дрожали. Я мечтала проснуться, но знала, что это была плохая, очень, очень плохая реальность. Зажмурившись, я ждала нового звука полицейской сирены. Надеялась, что кто-то из соседей заметит выскользнувшего из моего дома человека в чёрном и что это прекратят без моего участия.

Прошло много времени, прежде чем я очнулась от ступора. На улице было тихо. Вдалеке зазвенел звоночек велосипеда мальчика, который развозил каждое утро газеты. У соседей за забором забрехала собака. Сегодня суббота, и очень скоро по улице проедет молочник. Не было ни одного намёка на то, что Крика поймали. И я устало открыла глаза и вытерла их, хотя на них не навернулось ни слезинки.

Я не могла больше оставаться в этой постели, так что дошла до старого кресла справа у окна и упала в него, закусив костяшки на руке и глядя на улицу. Я не понимала, что происходит, и не знала, что делать дальше. Уродов и подонков, убивающих людей направо и налево и вершащих самосуд, с комплексом бога, нельзя щадить. И любить как обычных людей тоже нельзя. К ним нельзя привязываться. Их чувства не измерить обычной глубиной. Всегда есть второе жуткое дно.

Но я помнила прикосновения его рук.

Помнила, когда позже, в ванной, тёрла щёки и шею, когда холодной водой пыталась вытравить вкус его поцелуя со своих губ. Он был горьким. И вернулась в комнату в отчаянии, потому что забыть и стереть не получилось. Я не знала ещё одной новости, но, приехав в школу, услышала от Дафны, что миссис Валорски вчера вечером забрала Энтони и спешно покинула Скарборо, даже не дав нам попрощаться.

Это было в прошлую среду. Остаток недели прошёл как в тумане, и мы с Дафной чувствовали себя потерянными, когда Энтони уехал. Мы писали ему, постоянно писали – он не отвечал, хотя был в сети.

– Это бесполезно, – наконец сказала Дафна. – Он просто не хочет с нами говорить.

– Почему?

Тогда она пожала плечами, потому что не знала. Как не знала и я.

Новым утром я тщательно собрала волосы в хвост и положила руку себе на горло, старательно всматриваясь в собственное отражение в старом напольном зеркале. Смотрела так и этак, а видела за спиной рослую плечистую фигуру, словно сотканную из мрака. Он придёт ко мне снова. Вопрос времени.

Я убрала за уши отросшую чёлку. Она щекотала скулы: неплохо бы отстричь или вырастить в длинные пряди – одно из двух.

«Если он не убьёт тебя раньше или ты не свихнёшься», – сказал ехидный внутренний голос.

Я подошла к зеркалу, уткнувшись в гладкую поверхность лбом, и в который раз подумала: не могу положиться на полицию: нет гарантии, что они поверят мне, и к тому же, кто сказал, что Крик не убьёт меня после такого предательства? Кто сказал, что не найдёт? В том, что он сделает для этого всё, я не сомневалась.

«Признайся себе. Ты просто не хочешь сдавать его властям. Знаешь, что его ждёт? Два периферических катетера в вены и один смертельный укол. Этого ты хочешь? Или хочешь узнать, кто он на самом деле?»

Я поджала губы и занялась делом, чтобы выкинуть из головы все эти мысли. Выдвинув ящик комода, быстро достала старые свободные джинсы и белый джемпер. Почти с остервенением обулась, затянула шнурки кроссовок и, отыскав в другом ящике бейсболку, вышла из комнаты.

Завтрак? Плевать. Что скажет мать?! Плевать дважды, что там на уме Натали Клайд, я не могу здесь оставаться! Это место на меня давит. Я спустилась по лестнице и на кухне оставила записку, что ушла делать лабораторную со Стивом и Дафной. Это должно сработать: мама обожает Стива. Оставив записку на кухонном столе, где её точно увидят, я прошла в коридор, накинула свою любимую свободную куртку и убрала под неё волосы. Затем сорвала с крючка свои ключи – и была такова.

У ступенек лежала утренняя газета и шеренгой выстроились бутылки с молоком. Я не занесла их домой, будто боялась: если вернусь, не уйду никуда и никогда. Благодаря Стиву и его рассказам о Скарборо, примерно представляла, куда идти, – и, добравшись до перекрёстка, уверенно свернула восточнее, удаляясь по одной из улиц к аллее тополей.

Деревья быстро мелькали перед глазами, хотя я только шла, а не бежала, и всё расплывалось, будто смотрела в калейдоскоп. Я торопилась туда, где меня точно никто не тронет и никто не найдёт. Даже я прежняя, потому что там ещё никогда не была. Теперь, подчиняясь инстинкту, знакомому всем, кто был на месте добычи, сбегала, надеясь, что хищник не найдёт меня по следам. Наивная.