– Но я твоя, а ты мой. Разве ты не ощущаешь всего, что я чувствую?

– К кому именно и что ты чувствуешь, Лесли Клайд? – вкрадчиво спросил он.

Даже без маски это был именно Вакхтерон. Поневоле я поджала плечи, ощущая себя совершенно беспомощной рядом с ним, и прибавила:

– Это пойдёт нам двоим на пользу.

Тогда Виктор Крейн, сглотнув, кивнул и опустил глаза. Посмотрел на носки ботинок. Потом снова на меня, заботливо стряхнув с моих плеч снег.

– А если нет?

Я не нашлась, что ответить, и просто обняла его, понимая, что слёз уже не остановить.

Накануне Рождества мы с Виктором Крейном попрощались на индейском кладбище под старым вязом. Он поцеловал меня в лоб, и ни один его жест не выказывал обиды.

За толщей бетонных стен, за пеленой стеклянных окон, в бетонном колодце, который сеятельница раздоров, богиня информации и человеческих наук, покровительница разума, обманщица и жрица древних богов, праматерь пауков, Иктоми, могла сделать бездонным, глубоким сном забылся многоглазый бог Хейока. Когда-то давно ему поклонялись индейские племена от Небраски до Манитобы – и санти, и дакота, и вахпетоны, и надуессиу, и охенонпа, и янктонаи^[14], и другие из очети шаковин, Семи Костров Совета^[15], и молились перед сложной охотой и смертным боем именно ему, неудержимому весельчаку, всесильному Хейоке, Голосу Духа, поскольку он был не только богом гроз и молний, богом кошмаров и провидческих сновидений, но и воином, и охотником, и покровителем собственного культа, который чтил и жил по его заветам. Святыми людьми были те, кого избрал Хейока: тогда он являлся к ним во снах, и, если люди эти не проходили сквозь особые церемонии, чтобы стать его последователями, на всё племя обрушивались страшные беды. Жрецы культа Хейоки были, как и их владыка, очень противоречивы. В доказательство своей веры они вели себя противоестественно: подобно ему, смеялись, когда им было грустно, и плакали, когда становилось весело. Натерев кожу снадобьями из соков тайных растений, которые им во снах показывал многоглазый покровитель, они совали руки в огонь и жаловались на холод, а растираясь кусками льда, пока не окоченеют, в голос смеялись, как им жарко. В бою это были неукротимые могучие воины, которых не страшили ни раны, ни смерть; в племени – неприкасаемые шуты и плуты, через которых Великий Дух взывал к вождям и старейшинам, диктуя свою волю, ибо и сам Хейока, немой бог, был при сотворении мира эхом его голоса.

Но где те племена, где те жрецы, где те люди? Святыни попраны, кости втоптаны в землю, отданную покорителям, прах рассеян по ветру и стал пылью под ногами тех, кто заселил нынешнюю Америку. Коренные народы загнали в резервации; знание племенных языков годами выбивали палками и отстреливали из ружей, кровью смывали прежнюю культуру, старых богов заставили позабыть. Едва не погибший из-за забвения Хейока – потому что боги сильны, когда их помнят, – оказался, как и многие из них, изгнан, но обрёл большую силу, чем у остальных богов, в которых больше не верили, став повелителем ночных кошмаров. Ведь всем на свете снятся сны, даже богам и чудовищам, и тем, кто в него верит и нет, – всем, но не ему. Он, оснащённый множеством глаз, способных видеть сквозь время, материю и расстояние, прежде никогда не спал: таковой была его природа. Таким его создал Великий Дух. Теперь, околдованный и пленённый Иктоми, в собственных грёзах подчиняющийся каждому её приказу, покорный и лишённый воли, Хейока, лишь тень себя прежнего, сомкнув веки, видел странные сны.

Он путешествовал в них по миру людей, пересекая границы пространства и времени, и выискивал для Иктоми суть двуединого ритуала: охотников и их жертв, связанных воедино циклом жизни и смерти. Незримый, будто призрак, он бродил между городами и поколениями сквозь отражения, подмечая тех, кто станет лучшим источником энергии для спящих богов индейского предела, потустороннего мира Овхары – богов, которые всегда были голодны. Одного за другим, живого или мёртвого, Хейока переносил нужных Иктоми людей в край безвременья, где те продолжали свою кровавую жатву, пока в тот самый день, когда Виктор Крейн следил, как закапывают в земле мать и бабушку, Хейока, притаившийся среди смертных, не услышал тихий зов, подобный… шороху.

«Шорох», – позвал его кто-то, и он, скользя в отражении стеклянных дверей и наблюдая десятком своих глаз за высоким смуглым мужчиной возле двух гробов, украшенных белыми лилиями, обернулся.

Но позади никого не было.