Крик оказался перед Лесли быстрее ветра, тише вздоха и опустился у её ног – но она, почуяв, что теперь не одна, молча подняла заплаканное лицо. Глядя в него, глянцевое от слёз и некрасивое от исказившей черты внутренней боли, Крик медленно положил ладонь на её бедро, спрятанное под пледом.

– Кто-то обидел тебя? – низко спросил он, склонив голову вбок.

Всё показалось далёким и неважным. Торжество от удачного убийства, которое пожирало его изнутри, вдруг погасло, как прогоревший бенгальский огонь. Он неотрывно следил за девушкой, которая была ему дорога: возможно, даже стала дороже мести, дороже всего, что он делает. Поджав губы, Лесли тихо опустила взгляд. Когда он взял её руку в свою, даже сквозь перчатку ощутил, какой холодной она была.

– Ты давно сидишь так?

– Может быть. Не помню, – глухо ответила она. – Как только вернулась домой, наверное.

– Зачем открыла окно?

– Ждала тебя.

В её словах была насмешливая горечь, голос дрожал. Крик поднялся и протянул к ней руки, разом приняв всю – небольшую, мягкую, с прохладой в тёмных волосах – в объятия. Он опустился в то же кресло, нагретое теплом её тела, и уложил Лесли себе на грудь. Он пропустил тот неуловимый миг, когда она, пряча замёрзшие ладони под отворотами его пальто, уткнулась лицом в толстовку под ним и, вздрогнув, расплакалась. Крик ничего не спрашивал; опустив ладонь на её затылок, он молча ждал, когда отголоски горькой боли выльются со слезами; а когда она стихла, успокоилась, поднял её лицо, придерживая за подбородок, и сказал:

– Накинь что-нибудь сверху.

Я обняла его за шею сзади, и он, подсадив меня повыше, взяв под бёдра, насмешливо сказал:

– Держись крепче, детка.

Я обвила его талию ногами, скрестив их в лодыжках на его животе, и затаила дыхание, когда Крик шагнул на подоконник, а затем, ловко выскользнув наружу, ухватился за край крыши и вскарабкался на неё вместе со мной.

Ночной Скарборо дышал зимним холодом, и разница между тем, каким он был утром, и каким – сейчас, поражала: словно между солнечным воспоминанием на пляже и этим заиндевелым замёрзшим городом прошло больше, чем несколько часов. Крик разжал пальцы, и я опустилась на скользкую, покрытую инеем крышу. Тогда он снял пальто и бросил его, чтобы я села поверх, а потом устроился бок о бок со мной. И вот так, вместе, мы – убийца и преследуемая им девушка – молча смотрели на потонувший в сумраке Скарборо.

Странное это чувство: любоваться ночным городом с тем, кто безжалостно его терроризирует. Странное ещё более потому, что рядом с ним моя боль угасала, как пламя свечи, колеблемое ветром: тем ветром Крик и был. От его толстовки исходил тонкий запах бензина. Где-то там, очень далеко отсюда, сквозь поднявшийся снегопад тихо плакали сирены. Подтянув колени к груди и обняв их, я заметила:

– И стоило тебе объявиться, как ты опять кого-то убил.

– Дрю Браун, – спокойно сказал он. – Облил бензином и поджёг. Ты её, кажется, знаешь?

Лёгкие опалило огнём, будто подожгли не несчастную Дрю, а меня, зато рукам стало холоднее прежнего. Мучительно прикрыв глаза и наблюдая за пятнами света, мелькавшими под воспалёнными от слёз веками, я проронила:

– Да, знала.

Крик кивнул. Он был немногословен. Сегодня что-то мучило его, моего страшного, жестокого зверя. Усталость ли это? Тоска ли? Что-то не давало ему покоя, и я чувствовала это, словно мы оба были настроены на одну и ту же волну. Такое случается, когда ты ощущаешь радости и горести очень близкого человека: он мне близок не был, по крайней мере, я надеялась на это – но как он ощутил мою боль, так я ощутила его.

– Это было необходимо?

– Я не убиваю тех, кто этого не заслуживает, – коротко ответил он.

– Понятно. Ты говорил, твоя охота однажды кончится. Когда? – осмелилась спросить я, искоса поглядев на него.

Крик медленно повернулся. Здесь, в чёрной мгле, окроплённая кровью и хранившая следы многих убийств маска казалась как никогда настоящим его лицом, и я вспомнила тот сон и ту ночь, когда она была живой.

– Скоро.

– И что будет после? После того, как перестанешь убивать?

– Что будет со мной, если не попадусь копам, ты хотела сказать?

– Нет. Что будет после всего случившегося с нами?

Он отвернулся, глядя на Скарборо, и я подумала: как часто он бывал здесь? Ведь он же следил за мной. Тогда – сколько раз любовался небом и звёздами с крыши моего дома? О чём думал? Что такого перекипало в его душе, если он решил охотиться на людей, искренно полагая, что они это заслужили?

А заслужили ли? Я не знала. Страх смешался с жалостью, жалость – с отвращением. Я была благодарна за то, что не он пытался убить Виктора в лагере. Ненавидела за всю ту кровь и боль, которые он навлёк на этот город. Боялась, потому что несколько часов назад он жестоко убил девушку из моей школы – ту, которую я хорошо знала, ту, у которой были свои планы на будущее, мечты, надежды, и чью судьбу он так легко сломил. Её любили родители, у неё были близкие друзья, по ней будут горевать… Неужели её вина была настолько тяжкой, что она закончила свою короткую жизнь так мучительно?