– Он не такой, – я устало покачала головой. – И пока что только с ним обходятся хуже, чем с бездомной собакой. Помнишь то утро, мам? Утро, когда он убирался у нас и не взял денег?

Она вздохнула, отвела взгляд, и вдруг в лице её мне привиделось слабое эхо стыда:

– При чём здесь это?

Я настояла:

– Нет, ответь. Я вижу, что помнишь и что тебе совестно. Почему тогда ты унизила его у меня на глазах?

– Я не унижала. И мне не совестно.

– Правда?

– Да, – она с вызовом взглянула на меня, однако покраснела. – Я всего лишь указала ему его место. Он должен знать его, как знает каждый из нас своё. И то, что вы сидели рядышком на ступеньках и потягивали кофе из наших кружек, не значит, что он стал таким же, как мы. Ты знаешь, как он живёт? Знаешь, сколько получает и что собой представляет? С кем якшается? Что о нем говорят в Скарборо?

– Знаю, – тихо ответила я и сощурилась. – Он живёт в маленьком старом трейлере. И там очень чисто и уютно. Он служил в армии, а в школе был скаутом, как наш папа. Боже, да я не лучше тебя, – в глазах у меня защипало, и я заметила, что мама покраснела ещё гуще, слушая каждое моё слово и не перебивая. – Он столько раз говорил мне об этом, а я не слушала, потому что не думала о нём как о человеке, который хочет быть услышанным! Но нас отличает только одна вещь. Я не хочу, чтобы он так жил, мам. Не хочу, чтобы он видел перед собой сплошь закрытые двери. Не хочу видеть его несчастным. Но я уже видела, как он ел тот завтрак, чувствуя ком в горле: ты подсластила ему горькую пилюлю, правда? Такое не каждый мужчина проглотит, а он глотал всю жизнь. И боль, и обиду, испытывая безнадёгу. И мне страшно за него, потому что он…

Мама хотела сказать что-то, но я выпалила так громко и отчаянно, что с её лица вдруг схлынули краски:

– Он дорог мне!

– Он не может быть тебе дорог! – беспомощно сказала она, разведя руками. – Нельзя любить такого человека, Лесли, если хочешь, чтобы твоя жизнь стала лучше! Чтобы в ней были хоть какие-то перспективы! Ты добрая, ты сильная, у тебя большое сердце, но всё, что он сделает, – утянет тебя на дно, где живёт сам. Такие, как он, могут быть хорошими людьми, и он хороший человек, я не спорю. Но он – один из тех, кто будет только работать на тебя, здороваться по утрам, стричь газон летом и чистить его от снега зимой. И кому-то он будет однажды, может, хорошим мужем, но не тебе; тебе – только мистером Крейном, разнорабочим из маленького городка, в котором ты живёшь до того, как уехать в колледж. Потому что вы с ним из разных миров, и будущее у тебя – другое. Но пока ты так молода, он может добиться того, чего хочет… назвав это в твоих глазах любовью. Он может просто воспользоваться тобой. Я вижу, как он смотрит на тебя.

Я медленно покачала головой, понимая, чего она боится, но неспособная это принять.

– Он не взял то, что я хотела отдать сама… – мой голос задрожал. – И он не такой, как ты думаешь. Он никогда бы не сделал этого. Ты можешь мне поверить.

– Не могу, – тяжело и печально сказала она, и в её глазах я увидела тревогу. – Теперь я не доверяю тебе, Лесли, так что переоденься и сядь в машину. Не заставляй меня повторять дважды.

Тогда что-то во мне дрогнуло. Нутро обожгла ярость, ненависть, боль и стыд, словно кто-то смешал этот коктейль и расплескал в животе. Перед глазами мелькнул Вик, поцеловавший меня в лоб и шепнувший, что пока быть с ним так, как я хочу, слишком рано. И Джесси, глядящая мёртвыми глазами в пасмурное небо. И Бен: за его плечо хваталась, рыдая, Дафна – а потом что-то заставило её забыть парня, которого она полюбила. Нечто тёмное и вязкое, словно кровь, вытекшая из сердцевины зла, поднялось из меня – поднялось до самого горла и вышло наружу вместе с тихим, но твёрдым словом:

– Нет.

Я быстро прошла мимо матери на лестницу, через две ступеньки влетела к себе в комнату и хлопнула дверью, провернув щеколду, а затем, опустившись на пол, привалилась к ней спиной. Спустя полминуты мама задёргала снаружи ручку.

– Лесли?! – Она застучала в дверь кулаком. – Немедленно открой. Лесли! Я не шучу! С тобой всё в порядке?! Нет, ну теперь-то я точно срежу этот замок…

А в голове пульсировало только одно: она не доверяет мне, потому что не считает нужным. Она до сих пор думает, что я не просто её глупая, наивная дочь, хуже – почти что вещь: захотела – распорядилась так, расхотела – иначе. Эта жестокая проверка, спала ли я с мужчиной, была чересчур унизительной, и не только потому, что моя мама Натали Клайд вторглась бы в мою жизнь окончательно: просто то, что принадлежало лишь мне, оказывается, моим никогда не было. Я понимала, чего она боится. Осознание, что нищий, взрослый Виктор Крейн, уборщик из старшей школы Скарборо, ухаживает за мной, а я отвечаю ему взаимностью, было для моей мамы как дыба для грешника… но ещё я думала: потащила бы она меня к гинекологу, если бы я провела прошлую ночь со Стивом Мейхью, например.