– И к черту все дерьмо, что здесь творится, – добавляю я, бросая папку к ногам своего отца. – Ты больше не можешь вмешиваться в мою жизнь. С меня хватит!

Сначала в ВИП-ложе воцаряется тишина, а затем она разрушается громким смехом моего отца. Я чувствую, как мое лицо начинает гореть, тело дрожать, а к горлу подкатывает тошнота. Из-за пелены ярости, застилающей мое зрение, я едва могу видеть происходящее передо мной.

– Грей, – шепчет Вайолет. – Оно того не сто́ит.

Я хмурюсь, но тут замечаю выражение на лице отца. Ему не свойственно терять самообладание, однако сейчас он почувствовал, что теряет еще и контроль над самым ценным в его жизни – надо мной и над ситуацией в этой комнате.

Мать Вайолет возобновляет шаги вдоль стекла, грызя ногти и бросая на нас взгляды, словно опасается, что мы вот-вот начнем драться. Вайолет же в этот момент проскальзывает рукой под подол моей футболки и, успокаивая, прижимает ладонь к моей спине.

Я смотрю на нее сверху вниз, и моя решимость твердеет. Она моя женщина, а не игрушка, с помощью которой мной может манипулировать отец. Не пешка, не вещь и не рычаг давления.

Когда папин смех стихает, выражение его лица снова становится серьезным. Поскольку его терпение к непослушанию обычно невелико, что-то подсказывает мне, что сейчас мне следует держаться от него подальше, ведь у него в запасе есть еще один козырь.

И конечно, он выглядит самодовольным, когда говорит:

– Девушка, которую ты защищаешь, обворовывала нашу семью на протяжении нескольких месяцев.

Обворовывала нашу семью на протяжении нескольких месяцев.

Моя мать получала деньги от сенатора Деверо и тратила их на наркотики, развив при этом зависимость. Сейчас она винит меня в том, что эти выплаты прекратились, а вместе с тем и нарушился привычный образ ее жизни.

Теперь становится понятна причина ее частых исчезновений и то, почему она не отвечала на мои звонки, каждый раз заставляя чувствовать меня брошенной и одинокой. Возможно, она всегда была склонна к разным зависимостям, но наркотики просто стали еще одним способом уйти от реальности. Она перестала общаться со мной просто из-за того, что начала принимать вещества, и больше нет смысла искать какие-либо другие причины.

Но приятным поворотом на пути к неприглядной правде является следующая вещь: я не крала деньги у сенатора. Он давал их моей матери, и кто знает, на какие наркотики она перешла после того, как срок действия моих рецептов вышел. Кто знает, с какими людьми она встречалась и в каких ситуациях оказывалась.

Я правда ее за это ненавижу, но секундой позже меня охватывает чувство вины. Потому что мне остается только гадать, должна ли я была догадаться о том, что происходит, и как-то это предотвратить? Но как? Я не имела ни малейшего представления, ведь она действовала за моей спиной. Сначала она шантажировала Деверо для того, чтобы оплачивать мои медицинские счета, а затем для того, чтобы покупать наркотики. Я была убеждена, что у нее есть достойная работа, которая приносит ей удовлетворение и обеспечивает страховым полисом, покрывающим мои медицинские расходы.

А Грей? Верит ли он в ту картину, которую прямо сейчас рисует для него сенатор? В то, что я выступаю злодейкой, пиявкой и золотоискательницей, желающей отомстить их семье? Его отцу понравилась бы эта версия, не так ли? Он искусно подал Грейсону свое мнение обо мне, завернув его в красный бант.

Может, мне стоит просто сбежать?

Я рискую взглянуть на Грейсона, и он тут же крепко сжимает рукой мои плечи, словно интуитивно понимает, о чем я думаю. Мне нужно покинуть это место, но дверь по-прежнему блокирует телохранитель сенатора. К тому же мои плечи все больше болят под натиском Грейсона, и мой телефон по-прежнему находится у них.

– Можно поподробнее, – тихо говорит Грейсон, не двигаясь.

Мне хочется закричать и объяснить ему, что это неправда. Что слова его отца всего лишь манипуляция и попытка разлучить нас раз и навсегда.

Но почему? Я же ничего им не сделала.

– Идея подать иск принадлежала Вайолет, – говорит сенатор, подходя к Грею. – Она хотела нас разорить.

– Я хотела, чтоб мои счета были оплачены, – тихо говорю я. – Потому что моя карьера была разрушена.

– А потом ты слила эту историю прессе, – усмехается сенатор. – Угрозы встречного иска было недостаточно? – теперь он уже обращается к моей матери. – Признаю, я сплоховал, когда не настоял на том, чтобы соглашение о неразглашении было подписано не только Вайолет, но и тобой. Но когда я понял, что оступился, было слишком поздно.

– Я просто пыталась получить то, что мне причитается. – Моя мать укоризненно смотрит на сенатора. – Твой мальчик уничтожил нас.