С меня хватит дотошного разрезания. Я просто хочу есть.

Сок просочился между губами и стек по подбородку. Длинными, аккуратными пальцами я смахнул его и слизал.

Каллум какое-то время смотрел на меня, а затем кивнул, словно понимал, о чем я говорил. Знал, что он поймет. Знал, что не осудит. Хаэль же наоборот полностью поглощен этой чепухой про девственность, ведя себя так, будто собирается бросить мне что-то в лицо во время драки.

— Что ты с ними делал, когда уводил в эти комнаты? — спросил Кэл, кладя еще один кусок яблока с сыром в рот. — Ну то есть, зачем ты забирал их всех?

Я вздохнул и еще раз откусил от яблока, закрывая глаза из-за сладости на языке. Тебе следовало бы поесть отвратительные спагетти Хаэля на ужин, отчитывал я себя. Никому не помогаю, пытаясь скрыть, что я ем, трахаюсь и истекаю кровью, как нормальный человек.

Говорил Бернадетт, что не был человеком. Боюсь, я куда больше человек, чем все остальные в этой ебанутой семейке. Это пугало. Доводило до ужаса.

— Я их связывал, — сказал, потому что так я и делал.

Связывал их ноги, руки, и смотрел как гребаный серийный убийца, пытаясь заставить себя достаточно возбудиться, чтобы трахнуть. Но этого никогда не случалось. Внутри меня царила тьма, и я знал, что если выпущу ее наружу, то зайду слишком далеко. Причиню кому-то боль и не смогу остановиться.

Только Бернадетт могла спасти меня, а это было нечестно. Не такого я хотел для нее, чтобы она гладила, приручала и успокаивала демонов и монстров, чтобы плавала в крови и сеяла хаос.

Но…теперь уже слишком поздно, не так ли?

Ни для кого из нас нет пути назад.

— Теперь, это возымело смысл, — сказал Кэл, тыча в меня пальцем. — Видишь? Почему бы просто не рассказать это Берни? Она ненавидит то, что ты сбежал после того, как вы, ребята, занимались любовью. Ты сделал ей больно, Оскар. И я не имею в виду оставленные на горле синяки.

Он предупреждающе посмотрел на меня, из-за чего было понятно, он, не колеблясь, ранит меня или убьет, чтобы защитить Бернадетт. Если честно, из-за этого он нравился мне еще больше.

— Занимались любовью, — прошипел я эти слова, словно они были ядом, но не мог отрицать.

Понятия и не имел, что нашло на меня в тот день. Может быть, это было из-за вида крови, потому что я сам по себе извращенный? Или, может, из-за того, что ее лицо было таким нежным и сладким, малая часть невинности, все еще остающейся под всей этой властной стервой, которую она демонстрирует как ни в чем не бывало? Какой бы не была причина, мое тщательно выстроенное сопротивление рухнуло, и я сделал ту единственную вещь, которую всегда хотел.

Прикоснулся к ней, почувствовал, поцеловал.

Я снова выдохнул, и Каллум улыбнулся.

— Она не знает, о чем ты думаешь, О, — сказал он, кивая головой и скрещивая руки на груди. — Мы так привыкли функционировать вокруг Бернадетт и ради Бернадетт, что забыли работать с ней.

— Прямо сейчас ты звучишь так же глупо, как Аарон, — сказал я, замолкая, когда услышал, что с дивана доносилось какое-то шевеление.

Мой взгляд метнулся туда, где спала Бернадетт, когда она застонала и переместилась на свою сторону, прижимая подушку ближе к груди. Хаэль сидел на диване напротив нее, по телевизору все еще шла серия «Южного Парка», но без звука.

— Ты будешь чувствовать себя куда более чертовски глупым, если не расскажешь ей правду. И поскорее, — Каллум положил ладони на столешницу и встал, слегка поморщившись.

Он испытывает боль каждый день, когда танцует, или трахается, или дерется, но никогда не прекращает. Он никогда не позволял своей боли победить.

Что касается меня, то я позволял ей руководить мной, и ненавидел себя за это.

Я ничего не сказал, когда Кэл, прихрамывая, поднимался по лестнице.

Потому что знал, что он прав. Я это знал. Мне просто нужно набраться мужества, чтобы что-то с этим сделать.

Пальцы обхватывают еще одно яблоко и подносят к губам, чтобы откусить еще один слишком сладкий кусочек мякоти. Лицо болело, и я желал оказаться на тротуаре в общественном месте, чтобы убить двух последних оставшихся братьев Энсбрук.

Все здесь в последнее время вертелось вокруг секса. Я готов к жестокости.

* * *

Получил желаемое примерно в семь утра, мой темперамент накален он недосыпания, тело болело от того, что пришлось смотреть на Бернадетт, порхающую по дому в коротеньких шортиках и топике со слишком глубоким вырезом, пока она собирала девочек в школу.

— Надень что-то на себя, — прорычал я ей, и она так быстро обернулась, что длинные волосы ударили меня по лицу.

От их запаха мне хотелось кричать. Руки болели от желания прикоснуться к ней, но я жестко держал нахмуренное выражение лица. Еще слишком рано, а я сегодня слишком раздражен, чтобы следовать совету Кэла.

Но я обдумывал его.

Правда.