Когда он кончил внутрь, я оттолкнула его, но он схватил мою руку, сплетя наши плацы.

Взгляды встретились, и я изо всех сил старалась притвориться, что не очарована.

— Перестань наказывать себя, — предупредил он, усадив меня на столешницу и прижимаясь ртом между моими ногами.

Я сжала пальцы в его волоса, и откинулась назад на зеркало, постанывая и извиваясь на его лице. Позволила ему довести меня до оргазма, но не знала, смогу ли сделать это: смогу ли перестать наказывать себя.

— Потому что знаешь, что ты ни черта не стоишь, — прошептала Кали, когда мы закончили, и я снова приняла душ.

Сделала вид будто не вижу ее. Если она не исчезнет к началу школы, тогда я скажу кому-то. Пока что, промолчу о своем безумии.

* * *

Два года назад..

Люди не рождаются с ненавистью к себе. Это нечто, что приходит со временем, при точных условиях, с недоброжелательными словами, с ногтями, до крови впивающимися в вашу руку. Ранить кого-то до той степени, что они перестают себя любить, — это определенный вид навыков.

— Ты не можешь позволить им добраться до тебя, — сказала Пенелопа, заплетая мои волосы в косу «рыбий хвост», пока я сидела на краю передних ступеней школы Прескотт.

Меня не было семь дней, и все же Памела и Найл едва ли заметили, как я вернулась потной, растрепанной и перекошенной в совершенно новую форму.

Парни Хавок оказали мне услугу, заперев вот так в шкафу. Я говорю так потому, что у меня было семь дней темноты, чтобы обдумать свою жизнь. Семь дней на то, чтобы узнать себя получше. Тогда поняла, что я не ненавидела себя настолько сильно, как ненавидела всех остальных. Найла и Пэм, Кали и Корали, Кушнеров и директора Ванна.

Единственными, о ком я беспокоилась, были мои сестры.

В тот день Пенелопа обнимала меня так крепко, что я подумала, что, возможно, не вздохну снова.

— Виктор приходил ко мне, — прошептала она мне в ухо. — Он сказал, что ты у него, и что он вернет тебя. Я не знала, что делать.

Но я не винила Пен за то, что она справлялась с вещами по-своему. Как она могла позвать копов, когда Найл был одним из них? Такой же извращенный и мрачный, как и все, что когда-либо выходило из школы Прескотт. Кто бы помог ей найти меня?

Никто. Блять, никто.

Всего лишь за несколько недель до ее смерти, она улыбалась мне, заплетала мои волосы и говорила о невозможных вещах, таких как слетать в Париж, чтобы посетить катакомбы. Поехать в Новый Орлеан, чтобы посмотреть на аллигаторов. Поездка на машине по Трассе 66. Кто-то, подумывающий о суициде, не должен мечтать так, как она, не так ли? Не так ли?

— Кому позволить добраться до меня? — запоздало спросила я.

Глупый вопрос, потому что мы обе знали, о ком именно она говорила. Хавок. Хавок, Хавок, Хавок. Теперь это всегда Хавок. Они так чертовски хороши в своем деле, что я перестала гадать, когда они придут. Никогда не смогу это предсказать, так зачем же беспокоиться?

— Бернадетт, не притворяйся будто не знаешь, — упрекала Пенелопа, цокая языком, как пожилая дама. — Хавок, — она замолчала, когда Кали спускалась по лестнице, ее конский хвост качался, на губах застыла неизменная ухмылка, которую я так отчаянно хотела стереть с ее лица. Но не могла прикоснуться к ней, не когда Хавок действовали по ее приказу и приходили по ее зову. — Тупая корова, — прошипела Пен, и я просто знала, что какой бы милой ни была моя сестра, в ней достаточно крови Прескотт, чтобы побить эту суку.

— Взгляните на эту задницу и привыкайте целовать ее, — промурлыкала Кали, задев сумкой плечо моей сестры.

Пенелопа смотрела на нее с прищуренным взглядом, когда я встала. По прошлому опыту знала, что когда Пен что-то взбредет в голову, то это почти невозможно выбить. Она спустилась по ступенькам, прежде чем я смогла ее остановить.

— Пенелопа, нет, — прорычала я, спотыкаясь на цементных ступенях, когда она схватила Кали за ремешок сумки и потащила назад.

— Ты не можешь трогать меня! — кричала Кали, когда Пен повалила ее на землю и забралась сверху.