Она хотела поблагодарить его — за то, что он отправился на ее поиски, за то, что нашел ее, за то, что накинул куртку на ее спину, за то, что доставил в безопасное место. Она хотела сказать ему так много, но не могла, поэтому просто слегка улыбнулась.

Он мгновение смотрел на ее улыбку, прежде чем заговорить, его тон был таким же нежным, как и тогда, когда он нашел ее.

— Врачи рассказали тебе, что случилось?

Больше она от него ничего не слышала.

Амара кивнула.

— Твоя мама все знает?

Она снова кивнула.

— Они хорошо с тобой обращаются?

Он имел в виду больницу.

Это было почти мило с его стороны спрашивать об этом.

Амара молча кивнула.

— Хорошо, — он оттолкнулся от стены и направился к двери.

Амара, должно быть, издала какой-то звук, потому что он остановился, положив руку на ручку двери, и посмотрел на нее. Она не хотела, чтобы кто-то знал все, кроме ее мамы. Он знал об этом, и она молча умоляла его заверить ее, что он оставит это между ними.

— Я никому не скажу, — тихо сказал он ей, прежде чем выйти за дверь.

Она поверила.

Если он говорит, что будет хранить ее тайну, он ляжет с ней в могилу.

* * *

Вин вошел в ее палату после ухода Тристана, с пластырем на щеке, где его порезали, и Амара попыталась улыбнуться ему. И впервые она увидела, как ее друг рухнул к ее ногам, снова и снова повторяя «прости».

Амара хотела сказать ему, что это не его вина, что ему не о чем сожалеть, но она просто сжала его руку, пока он не успокоился и не сказал ей, что она восстановится, даже если это убьет его.

Она почти улыбнулась этому.

Теперь, оставшись одна в палате, Амара смотрела в потолок и пыталась не позволить воспоминаниям проникнуть в ее разум. Это было тяжело. Очень тяжело. Она чувствовала себя грязной, будто ее кожа больше не была ее собственной, словно вина, боль и стыд, которые она чувствовала за то, что не было ее виной, никогда не оставят ее в покое.

Было трудно игнорировать воспоминания, но она пыталась. Возможно, доктор была права. Может, разговор с психотерапевтом поможет ей держать демонов на расстоянии.

Дверь в палату открылась, и Амара продолжала смотреть вверх, ожидая, что лекарство снова усыпит ее. Вероятно, это была просто медсестра, приходившая проверить ее жизненные показатели, поскольку она появлялась каждые два часа. После долгой минуты, когда она ничего не услышала, Амара повернула голову в сторону.

И почувствовала, как у нее остановилось сердце.

Данте Марони сидел на стуле в палате, выглядя совершенно разбитым. Галстук у него косо висел, рубашка помята, волосы растрепанны, глаза дикие. У неё перехватило дыхание. Она никогда раньше не видела его таким.

Ее сердце заколотилось, и монитор запищал, подстраиваясь под ритм, смущенно сообщая им обоим, что на нее подействовало его присутствие. Она не хотела, чтобы он видел ее такой, лежащей на больничной койке, раненой и сломленной, а не самой собой. Она даже не знала, кто такая «она». Наверное, хорошо, что сейчас она не могла говорить. Она не имела понятия, что сказать. Воспоминания о нем на протяжении многих лет переплетались с воспоминаниями о вопросах, которые ей задавали о нем, снова и снова, вопросы, на которые она отказывалась отвечать.

Он целует розововолосую девушку — есть ли у него кто-нибудь, кого можно использовать против него?

Он хоронит ее мертвое тело — мы должны сказать ему, что его маленькая подружка здесь?

Он стоит без рубашки ранним утром у своей двери — он говорит с тобой о каких-либо делах?

Он держал ее за руки, спрашивая, что случилось — есть ли у Данте Марони слабость?

Воспоминания следуют за воспоминаниями, связывая, сдвигая, меняя. Амара сосредоточилась на его взгляде, пытаясь укорениться в палате, чтобы не потеряться в своих мыслях. Буря в его глазах сосредоточилась на ней — не на бинтах, не на шее, а на глазах.

Она не знала, что он пытался найти в ней, что он видел в этот момент. Возможно, ее собственный шторм. Она была на расстоянии удара сердца от того, чтобы раствориться в разреженном воздухе, где ее части навсегда потеряются на ветру.

— Они мертвы.

Его голос вернул ее к реальности.

Слова проникли в пространство между ними.

Они были мертвы.

Они. Были. Мертвы.

Мертвы.

Она не знала, как. Она не знала, когда. Ей было все равно.

Они заплатили.

Ее зрение затуманилось.

Что-то грубое, интуитивное застряло у нее на груди.

Они заплатили.

Ее дыхание участилось, губы задрожали от крика, застрявшего в поврежденном горле. Ей хотелось выть в агонии, в оправдание, так громко, чтобы все в мире услышали ее.

Они. Заплатили.

У нее задрожали руки.