Видимо, Озрик тоже ощущает враждебность, потому что все время оглядывается, словно ждет, что Рип сорвется.

Печаль застилает меня, как мягкий ил. Она покрывает мою кожу огромным количеством мелких частичек, которые еще долго будут ко мне липнуть.

Ненавижу, что между нами все так и останется. И хотя я провела с Рипом совсем немного времени, формально была его пленницей, с ним я ни разу не чувствовала такой безотрадной, тщетной досады, которую ощущала в Хайбелле. Хотела бы я сказать ему об этом.

Но Мидас… Они не понимают. Я не могу остаться. Мидас никогда меня не отпустит.

Неважно, насколько свиреп Рип или силен король Рот, Мидас не остановится ни перед чем, чтобы меня вернуть, а я никому не позволю в это вмешаться. Это было бы несправедливо – ни по отношению к Рипу, ни по отношению к Мидасу.

Я не могу так поступить с Мидасом. Мы с ним связаны. Не только золотом, но и временем. Любовью. Я не могу отказаться от этого, отказаться от него. Только не после того, что нам пришлось пережить вместе.

Я открываю рот, чтобы попробовать объясниться, что-то сказать – что угодно, – убедить Рипа ненавидеть меня не так сильно, но потом мы внезапно оказываемся здесь, напротив посланца, я упускаю свой шанс.

У моего тикающего маятника кончилось время.

– Согласно требованию, позолоченная наложница Его Величества короля Мидаса, – говорит Рип голосом твердым как сталь, а выражение его лица еще суровее.

Посланники приближаются на своих мохнатых белых лошадях, а я стараюсь не хмуриться, глядя на их золотые доспехи. Раньше я не понимала, насколько это безвкусно.

Когда-то я считала их изысканными, но рядом с Озриком и Рипом все это кажется каким-то фарсом. В отличие от Четвертого королевства, чьи доспехи отмечены сражениями, золотая броня без единого изъяна сверкает, как будто она только для вида.

– Леди Аурен, – мужчина с белыми волосами спрыгивает с лошади и делает шаг вперед, а остальные посланники выстраиваются за ним. – Мы здесь, чтобы доставить вас к царю Мидасу, – он выжидающе смотрит на меня, видимо, не осмеливаясь подойти ближе.

– Вы не поможете ей спуститься? – спрашивает Рип, и тон его голоса можно истолковать только как рычание. Лицо посланника тут же становится белым как мел, а его сослуживцы переминаются с ноги на ногу.

Золотой солдат откашливается.

– Никому не дозволено прикасаться к фаворитке царя.

Рип медленно поворачивает ко мне голову. Я чувствую в его позе осуждение, и щеки под капюшоном пылают румянцем. Я не отваживаюсь взглянуть на него.

– Конечно. Как я мог забыть правила твоего золотого царя? – отвечает Рип с явным пренебрежением в голосе.

С каждой минутой испытывая все больше неловкости, я вынимаю из стремени правую ногу и собираюсь спрыгнуть. Но стоит мне попытаться соскочить, как рядом оказывается Рип и обхватывает руками мою талию.

У меня вырывается удивленный вздох, а взгляд падает на его лицо. Он такой суровый, такой напряженный. В его глазах скрывается тысяча слов, но чтобы прочесть их, мне не хватает света.

Солдаты Мидаса удивленно присвистывают, но я не отвожу взгляд. Мне не до того: я осматриваю Рипа так, словно пытаюсь его запомнить.

– Командир, вынужден настоять, чтобы вы не прикасались к фаворитке царя Мидаса.

– А я вынужден настоять, чтобы вы заткнулись на хрен, – цедит Озрик сквозь зубы.

Рип не сводит с меня глаз, игнорируя людей Мидаса. А потом легко снимает меня с лошади, словно я совсем ничего не вешу, и помогает спуститься.

Когда он медленно опускает меня на землю, по моему телу разливается знакомое чувство. Сердце стучит так сильно, что Рип наверняка его слышит. Я чувствую решительность его хватки и жар ладоней. Мне становится тепло даже через множество слоев моей одежды и перчаток.

Но когда он опускает меня так низко, что между нашими лицами остается только дюйм, я инстинктивно отклоняюсь.

И стоит мне это сделать, как Рип мрачнеет.

Лицо снова становится жестким, пылкость взгляда меркнет. На его черты падает тень, как быстро наступающие сумерки, затемняя чешую на скулах, и вот он уже смотрит на меня с холодным равнодушием.

Как только мои ноги касаются земли, Рип отпускает меня так, словно я его обожгла. Все тепло от его прикосновения исчезает, оставив меня беззащитной. Не говоря ни слова, он отворачивается и тут же уходит, а у меня внутри все холодеет от чувства вины.

Я смотрю ему вслед, одна нога впереди, готовая шагнуть к нему, другая твердо стоит на земле. У меня пересохло во рту, но глаза на мокром месте. Я хочу сказать так много, но не говорю ничего.

И вот маятник снова качается, тикает в такт моему выбору. Почему-то этот звук очень напоминает стук копыт лошади Рипа, когда он уезжает.