Ленты волнуются, дрожат за моей спиной, но они тяжелые и промокшие насквозь. Концами, изогнутыми и острыми, они, подобно резчику по камню, пытаются соскрести с моей кожи твердую субстанцию, но не выходит. Не выходит, а стоит им прикоснуться к коварному золоту, как ленты тут же прилипают к нему, будто муравьи – к соку растений.

Я вижу, как мои ленты свиваются диковинными спиралями, застревают и безуспешно пытаются вырваться, и страх сжимает сердце холодной безжалостной хваткой.

Полным ужаса взглядом я смотрю на Мидаса.

– Помоги! – молю я, но эта мольба становится моей погибелью.

Стоит открыть рот, и золото скользит по губам, покрывая язык и зубы. У меня вырывается сдавленный крик, и этот звук похож на лопающиеся пузырьки удушающей магмы.

Она струится по моему животу, поднимается к глазам. Взор туманится, я чувствую только резкий металлический запах. Золото опутывает мои кости, покрывает сердце, завладевает моим разумом.

Отныне вся я из чистого золота – изнутри и снаружи.

Не могу ни вдохнуть, ни моргнуть, ни думать. Я как Монетка – птичка из атриума: больше не могу петь и летать и приговорена вовек сидеть на насесте.

Мидас обхватывает рукой мою щеку, постукивая пальцами по металлу.

– Ты само совершенство, Драгоценная, – говорит он и, наклонившись, касается легким поцелуем моих губ, которых я больше не чувствую. Мне хочется плакать, но я не могу, потому что слезные канальцы тоже стали твердыми.

Пар в ванной комнате такой густой, что теперь я вообще ничего не вижу. А от золота в ушах и не слышу.

Но я кричу. Кричу, кричу и кричу, хотя ни до кого мне не дозваться, потому в горле моем золотая пробка. Я задыхаюсь, навеки вплавленная в золото.

Что-то сжимается в груди, и я распахиваю глаза, почувствовав боль.

Проснувшись, я вскакиваю, размахивая руками и задыхаясь так, словно только что вырвалась из моря чистого золота.

Рубашка и чулки пропитались потом, а волосы мокрыми спутанными прядями прилипли к коже.

Ленты вокруг меня волнуются и встревоженно парят, некоторые обхватывают тело и до боли сжимают.

Я рывком сажусь и останавливаю их остервенелые рывки, заставляю ослабить хватку. Начинаю дрожащими руками отрывать ленты от ног и туловища, распутываясь, и пытаюсь вырваться из объятий своего кошмара.

То, как Мидас на меня смотрел… Глаза горят, когда я пытаюсь прогнать это видение. Это сон, твержу я себе, это все не по-настоящему.

Выпутавшись из лент, я наконец могу вдохнуть полной грудью.

– Дурной сон?

Я подскакиваю на койке и оглядываюсь, увидев, что Рип одевается. Интересно, это он меня разбудил или щипки лент?

Смотрю в прореху между полами палатки и вижу, что еще темно. Внутреннее чутье подсказывает, что до рассвета остался час-два.

– Эм, да, – несколько смущенно отвечаю я, пытаясь отогнать сон. – Ты рано встал, – замечаю я и чувствую себя круглой дурой из-за того, что ляпнула такую глупость, учитывая случившееся между нами всего несколько часов назад.

Любопытно, вернулся ли он в палатку уже после того, как я заснула, и спал ли сам?

– Я хочу, чтобы армия выдвинулась с рассветом, – говорит Рип, застегивая ремень на поясе. – Мы проделали долгий путь, и мне не терпится поскорее оказаться в Пятом королевстве.

К горлу подступает нечто, напоминающее раскаяние. На языке вертится просьба о прощении, но что-то меня сдерживает. Гордость? Смущение? Доводы в свою защиту? Я не знаю.

Я сажусь, завернувшись в меха, и смотрю на Рипа.

Он поцеловал меня, и я до сих не могу уложить это в голове. А вот тело, напротив, запомнило каждое мгновение.

Но для чего он это сделал?

Меня обуревают те же противоречивые эмоции, что и прошлой ночью. Эмоции, что терзали меня еще до того, как я провалилась в беспокойный сон. Кажется, будто каждая моя мысль сама же с собою спорит, но я не знаю, какая сторона права.

Потому что поцелуй, тот нежный, но угрюмый поцелуй не кажется злым умыслом вражеского командира.

Он был похож на затаенное желание.

– Рип…

Он перебивает суровым тоном, смотря куда угодно, только не на меня:

– Предлагаю тебе встать и начать сборы. Как я уже сказал, мы отправляемся на рассвете.

Я не успеваю ответить, потому что он тут же уходит. Грустно вздохнув, я встаю и начинаю одеваться. Когда выхожу, вижу двух стражников, уже готовых разбирать палатку.

Бормочу извинения за то, что заставила их ждать, и иду за завтраком к кострам, но вижу, что их тоже потушили пораньше. Нахожу Кега возле повозки, где он раздает солдатам сухой паек, отчего те начинают брюзжать. Может, каша на вкус была и не очень, но зато горячая, а это идет на пользу настроению, когда поневоле оказываешься в пути по холодной пустоши.

– Доброе утро, Золотце, – здоровается Кег и протягивает мне круглую черствую булочку и пересушенный кусок просоленного мяса.

– Доброе.